ИВ МОНТАН. ПЕСЕНКА ЛЮБВИ К СИМОНЕ СИНЬОРЕ

iv montan love«Самое трудное — петь о любви. Нужно до последней ноты хранить тайну». Ив Монтан

Первое, что он помнит, — море. Крутой берег слишком сух: когда сбегаешь по нему вниз, потрескавшаяся земля гудит под ногами. Неподвижные сосны. Дома, похожие на разбросанную яичную скорлупу.

Море молчит, но только оно по-настоящему живое здесь, в Марселе, куда они перебрались из цветущей деревушки под Флоренцией. 1926 год. Он не знает ни слова «Муссолини», ни слова «социалист», ни слова «еврей» и не знает, что именно из-за этих слов его отцу пришлось бежать из Италии во Францию. Он не знает и слова «бегство». Он не понимает маминых слез.

СИМОНА СИНЬОРЕ БЫЛА ЕДИНСТВЕННОЙ ЖЕНЩИНОЙ, НЕ СКРЫВАВШЕЙ СВОЕГО ВОЗРАСТА НИ В ЖИЗНИ, НИ НА ЭКРАНЕ. «ЭТО САМАЯ СМЕЛАЯ ЖЕНЩИНА НА СВЕТЕ, — ГОВОРИЛ О ЖЕНЕ МОНТАН. — ОНА НЕ БОИТСЯ БЫТЬ СОБОЙ»
ПЕРВЫЙ КУПЛЕТ

Ему здесь все нравится. Воздетые к небу руки портовых кранов. В небе медленно тает дым пароходных труб. Море. Море кругом. Он не может оторвать глаз.

Светает. Где-то на горизонте появляется огненный шар. Сейчас выйдет солнце. «Ив, монта!» — кричит мама. Надо идти.

Опять убежал! Сколько можно? Мама сердито заворачивает в газету яйцо и, аккуратно уложив его на верхнюю полку буфета, вслед за отцом отправляется на маслобойню.

Ив слышит их непонятный разговор у дверей: «забастовка», «отпор», «объединение»… «Дети, осторожно с яйцом!» — напоследок кричит мама.

О, прекрасное, белое, круглое яйцо! Нет ничего вкуснее. Особенно когда оно одно и когда это единственная еда на весь день. Единственная на всех троих: сестру, брату и его…

Первое, что помнит она, — преображение канарейки. Вечером канарейка легла на дно клетки и не шевелилась. А утром опять сидела в клетке, но поменяв цвет.

Она не знает слова «смерть» и не знает, что родители скрывают его от своего обожаемого единственного ребенка. Вместо слова «смерть» папа вечером объясняет ей слово «саккоиванцетти», подбрасывая уголь в старинный камин.

Папа заражен политикой. Он переводчик-синхронист. Они живут под Парижем, в хорошем старом доме, и воскресными вечерами выходят фланировать на Елисейские поля, где папа раскланивается с высокопоставленными знакомыми.

По утрам родители обсуждают новости из Германии, говоря о каком-то ужасе. Тем временем она вспоминает лоскутки, купленные мамой вчера на барахолке в Неи-сюр-Сен. Сегодня мама будет шить ей модное платье — в точности как с витрины.

«Смотри, как бегает шпулька!» — говорит мама. Она не отрываясь смотрит на шпульку, на кружева и мамины тонкие руки. Мама настоящая француженка: подает кашу в особенных тарелках и умеет любой лоскуток превращать в вещицу.

Мама настоящая француженка, поэтому бабушка не любит маму. Евреи, говорит бабушка, должны жениться на еврейках. Даже если они социалисты.

Симона не понимает, чем недовольна бабушка. Она любит ворчащую бабушку, папу, которого всегда нет дома, маму и поменявшую цвет канарейку. А еще она мечтает о роликовых коньках. Но о них ей запретили даже думать, потому что в 1911 году мамин двоюродный брат из-за них повредил ногу.

Припев: Тогда ему было всего лишь пять лет, и ей было тоже пять.

ВТОРОЙ КУПЛЕТ

ОНИ ПОЛЮБИЛИ ДРУГ ДРУГА С ПЕРВОГО ВЗГЛЯДА. С ПЕРВОЙ ЖЕ ВСТРЕЧИ ОН НАЗВАЛ ЕЕ СВОЕЙ ЖЕНОЙ. ОНИ ПРОЖИЛИ ВМЕСТЕ 35 ЛЕТ. ОНА УШЛА ПЕРВОЙ — СКОНЧАЛАСЬ ОТ РАКА В 64 ГОДА. ЧЕРЕЗ ТРИ ГОДА У МОНТАНА РОДИЛАСЬ ДОЧКА. «КАК ОНА ПОХОЖА НА СИМОНУ!»- ВОСКЛИКНУЛ ИВ, УВИДЕВ НОВОРОЖДЕННУЮ. ЧЕРЕЗ ДВА ГОДА ЕГО НЕ СТАЛО.
1936 год, лето. Ночь. Одиннадцатилетняя Симона с годовалым братом Аленом слушают радио в загородном пансионе. По радио папа переводит возбужденную речь какого-то Гитлера.

Мамы нет: мама в госпитале. Она только что родила им с Аленом третьего брата. Папы тоже нет. Папа, как всегда, переводит речи в каком-то в Нюрнберге.

«Девочка, ты что, одна живешь с малышом?» — спрашивает хозяйка пансиона, но Симона не понимает ее удивления. Вот уже год как она старшая сестра и главная мамина опора.

Она старается во всем походить на мать: одежда, походка, взгляд. Мама даже в больничном халате выглядит как королева и изматывающее одиночество гордо преподносит как независимость.

Маме плохо без папы, но она не знает ни слова «другой мужчина», ни слова «компромисс». «Мсье, я хотела бы вернуть эту зубную щетку, — с безукоризненной вежливостью объясняет мама владельцу магазина. — Мы с детьми обнаружили, что она сделана в Японии. Быть может, вы не знаете, что японцы только что подписали соглашение с немцами и итальянцами, в связи с чем каждая проданная ими зубная щетка отныне превращается в оружие для фашистской армии».

Симона готова провалиться сквозь землю от стыда. Они живут в престижном районе Отей в огромной семикомнатной квартире. Она учится в престижном лицее среди дочек известных промышленников. Мама одевается у Ланвена. Но политика!..

Она еще не знает, что со временем будет вести себя точно так же.

Ну а он в это время сидит за столом все того же маленького домика на окраине Марселя вместе с постаревшим отцом, растерянной матерью, сестрой и братом.

В доме беда. Открытая отцом мастерская по производству половых щеток прогорела. Родители в немыслимых долгах. Слава богу, у них хорошая семья. Они всегда держатся вместе. Сестра поступит помощницей в парикмахерскую. Брат устроится официантом. Ну а ты, Ив, пойдешь работать на макаронную фабрику. Конечно, там не потанцуешь, но что делать.

Уже на следующее утро он упаковывает в бесконечные пакеты бесконечные ручьи тонких и толстых, похожих на злобных ужей, макарон. Он ненавидит макароны, пакеты, ужей. Он представляет себя гномиком, вычерпывающим океан при помощи ковша из чешуйки.

Он представляет море, море без конца. Где-то у кромки, перебивая шуршание пакетов, звучит мелодия.

Припев: Тогда ему было двенадцать лет, и столько же было ей.

ТРЕТИЙ КУПЛЕТ

Начало осени. Она сидит на берегу, свесив ноги в воду, и смотрит на прозрачные камушки. Она обожает это место — деревушку Сен-Жильда, где они с мамой и братьями обычно проводят лето. Она мечтает однажды купить здесь домик и пока не знает, что этот дом подарит ей Он.

На колокольне тревожно звонит колокол. Два, десять, пятнадцать, тридцать, пятьдесят… Который час? Что случилось?

Слово «война» входит в их дом в тот же день. Слово выглядит странно: три смущенных человека в немецкой форме виновато объясняют маме, что вынуждены пожить в их доме.

Тем же вечером три смущенных человека уже совсем не смущенно интересуются этимологией фамилии Каминкер. Ей впервые в жизни приходится, заикаясь, объяснять, что фамилия Каминкер имеет чисто бретонское происхождение.

Чисто бретонское, краснея, подтверждает мама. Йа-йа, кивают немцы. Им нравится этот дом и мама, бесстрашно потребовавшая, чтобы оккупанты вытирали ноги перед входом.

Мама и тут сохраняет лицо. Она и этим гостям по утрам подает кашу в специальных тарелках. Она и тут сохраняет независимость с таким достоинством, что в ее присутствии постояльцы играют в аристократов.

Немцам нравится дом и каменистый берег. Шредер родился в деревне и никогда не видел моря. По вечерам он выходит в садик, вставляет в глаз монокль и многозначительно смотрит вдаль. Монокль каждый раз выпадает. Немец расстроенно трет глаза. Что это? Опять соринка? Симона смотрит на зябнущего немца и с удивлением замечает, что не испытывает к нему ни малейшей ненависти.

…А он в это время со всей силы бьет тяжеленным молотом по гулким стальным листам. Удары оглушают, гасят мелодии, которые все время звучат внутри.

Удары знаменуют конец мечты. Полгода назад он осмелился бросить парикмахерскую сестры, где приходилось укладывать букли. Полгода назад он впервые выступил с песенками Шарля Трене в самодеятельном концерте и имел оглушительный успех. Детская мечта стать вторым Фредом Астером перестала казаться несбыточной, но…

Удар! Это война. По узкоколейкам, перевозя вагончики с железным ломом, снуют рабочие в синих комбинезонах с надписью «Средиземноморские верфи». Ему пришлось поступить сюда молотобойцем.

Удар! Молот так тяжел, что по ночам мучительно болит спина. Ржавая пыль наполняет легкие. От тяжелого воздуха садится голос.

Где вы, ботинки с железными набойками? Где ты, Фред Астер?

Припев: И было ему восемнадцать лет, и ей — восемнадцать лет.

ЧЕТВЕРТЫЙ КУПЛЕТ

Он стоит перед зеркалом с камушками во рту. Это тренировка дикции. Далее последуют пение с карандашом в зубах и с сигаретой. Далее чечетка. Пятнадцать часов в сутки. Через неделю ему предстоит впервые выступить в «Мулен-Руж». Расписание гласит: номер первый — Эдит Пиаф, номер второй — Ив Монтан. И Пиаф уже успела заявить, что считает марсельского выскочку образцом вульгарности и потому желает заранее прослушать его на репетиции.

Господи, как он нервничает! Тщедушная зрительница в темном зале — внимательная и бесстрастная — тонет в рядах пустых кресел. Тщедушная зрительница по фамилии Пиаф — это много страшнее зала в 500 человек!

Leave a Reply

  

  

  

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.