Идеальный муж — Андрей Кончаловский

Бывают мужчины, при встрече с которыми женщины бессознательно принимают исходное положение «грудь вперед, живот назад», начинают двигаться с особой плавностью и без надобности поправляют волосы. Андрей Кончаловский — из такой породы мужчин. И бывают женщины, при встрече с которыми мужчины сразу вспоминают, что они мужчины. Юля Высоцкая — из этой породы женщин.

Поэтому, наверное, у них все случилось так как случилось. А вот почему они остались вместе — это вопрос более сложный. Если хотите, это вопрос судьбы, а не досужих журналистских домыслов.

Мы говорили с ними о семье, детях, молодости, старости, деньгах и классических произведениях. За время беседы Андрей ни разу не употребил слово «любовь», но несколько раз употребил слово «счастье». Юля употребила слово «счастье», а слово «любовь» — только единожды, когда описывала, что, по ее мнению, представляет пьеса «Чайка», написанная в позапрошлом веке Антоном Павловичем Чеховым.

ОПЯТЬ «ЧАЙКА»

— Юля, вам не кажется, что Чехов писал про людей, которых больше нет, и про проблемы, которые уже никого не волнуют? Или вы находите что-то общее между пьесой «Чайка» и вашей жизнью?

— Очень много общего. Ну что вы. Очень много общего. В этой пьесе столько всего… Там любовь между мужчиной и женщиной, между матерью и сыном… Помните, эта сцена, Аркадина — Треплев, мать — сын? Cлова такие простые, а все ясно — что между ними пропасть, что она потеряла сына. Может, потому, что у меня самой теперь есть сын, меня это так пронимает? А Нина, юная девочка, которая хочет свернуть горы — и плюхается лицом в грязь… А Аркадина, стареющая актриса… Старение актрисы, и не обязательно даже актрисы, старение любой красивой женщины — это во все времена драма. Как сам Чехов написал про «Чайку», там столько любви, там «пуд любви»!

— Андрей, зачем вы в тысячу первый раз ставите «Чайку»? То есть вы, конечно, ставите ее во второй раз. Первый — в Париже, сейчас — в Москве. Но вообще…

— Вообще ее ставили сотни раз. Успешно — единицы. Но это означает только, что в «Чайке», как в любом классическом произведении, есть тайна.

— Вы ее знаете?

— Ее никто не знает: эта тайна — бездонность смысла. Но она меня волнует. Чехов велик тем, что говорил о самых скучных и простых вещах так, что вскрывал то, что он видел, — а другие нет. Я не знаю, о чем «Чайка». Но мне кажется, я могу ее поставить так, чтобы люди опять плакали и смеялись. Когда люди плачут и смеются — это хорошо. А если сидят и ждут, когда же этот спектакль наконец кончится, — это интеллектуальный онанизм.

— Юля, вы сейчас репетируете — что у вас не получается?

— Театр такая вещь… не статичная. Сегодня что-то получилось, завтра может опять не получиться. Кстати, завтра мы начинаем репетировать четвертый акт. Приходите завтра, я вам скажу, что у меня ни-че-го не получается!

— А вы как считаете, Андрей?

— Я считаю, что все получится. Как я еще могу считать?!

ДЕТИ

ПОД ПРИЦЕЛОМ КАМЕРЫ ТРУДНО УЛЫБАТЬСЯ НАТУРАЛЬНО. ЧТОБЫ АНДРЕЙ УЛЫБНУЛСЯ, ЮЛЯ РЕШИЛА ЕГО ПОЩЕКОТАТЬ. БЕЗУСПЕШНО: ЕГО ЛИЦО ОСТАВАЛОСЬ БЕССТРАСТНЫМ. «ТЫ ЧТО, НЕ БОИШЬСЯ ЩЕКОТКИ?», — УДИВИЛАСЬ ОНА. «БОЮСЬ!» — «А ПОЧЕМУ НЕ СМЕЕШЬСЯ?» — «ТЕРПЛЮ!». И ОНИ ОБА УЛЫБНУЛИСЬ. КАЖЕТСЯ, ИМЕННО В ТОТ МОМЕНТ ВЛАД ЛОКТЕВ СДЕЛАЛ ЭТОТ КАДР.
Пока мы наверху говорим о «Чайке», внизу няня одевает на прогулку дочку Юли и Андрея Машу. Маше три года, она настаивает на каком-то определенном наряде. Детский голос заполняет большой дом, дом мгновенно обретает четкие контуры (стены, крышу, пол). Только маленький ребенок может сообщить большому дому реальность. И смысл. Чем больше детей и детского шума, тем больше жизненного смысла. Сейчас в этом доме двое маленьких детей — Маша и Петя.

— Юля, почему вы оба раза рожали за границей?

— Маша родилась в Лос-Анджелесе, потому что мы тогда там жили и выбора никакого не было. Доктор у меня там был очень хороший. Но когда пришло время рожать второго ребенка, Петю, мы жили уже тут. До Лос-Анджелеса слишком далеко лететь, очень большая разница во времени, очень сильный стресс — это была единственная причина, по которой я отказалась от идеи рожать в Америке. Другие варианты были Париж или Лондон…

— Да, но почему не Москва?

— Не знаю. Мне хотелось чувствовать себя в абсолютной безопасности. И казалось, что Москва в этом смысле не самое лучшее место. Я не сомневаюсь, у нас есть замечательные врачи. Но все остальное, то, что вокруг, то, как ты проводишь 5 часов до родов, 12 часов после… В общем, поскольку по-английски я говорю лучше, чем по-французски, я выбрала Лондон. Потому что хотела понимать все до последней мелочи в эту секунду… в эту длинную секунду. И не пожалела. И вообще, это были два самых счастливых дня в моей жизни: первый — когда родилась Маша, второй — когда родился Петя.

— А сейчас вы не начинаете накапливать в себе чувство вины, что из-за работы, репетиций и съемок не так много времени с ними проводите, как им того хотелось бы? Или вы один раз и навсегда простили себя за это?

— Когда мы не можем быть рядом, мне их не хватает так же, как им не хватает меня. Я страдаю точно так же. Поэтому не чувствую никакой вины, только тоску по ним. Сейчас вот, совсем недавно, мы поехали отдыхать, всего на неделю, 12 часов перелет. Тащить с собой Машу, конечно, было глупо. Но я каждое утро думала: «Если б она была здесь, если б она купалась в этом океане, если бы она съела этот ананас…» И еще я думаю, что интенсивность нашего общения, когда мы вместе, искупает то, что это не постоянно. Ведь может быть и по-другому: проводить с детьми все время и все равно не быть с ними вместе.

— Вы пытаетесь воспитывать детей так же, как ваша мама воспитывала вас? Или сознательно делаете что-то по-другому?

— Маленького я вообще пока не пытаюсь воспитывать. Я его просто чувствую. Это все пока на уровне инстинктов происходит. Я абсолютно точно знаю, когда ему что-то нужно, когда у него что-то болит, и что нужно сделать, чтобы он легче заснул, и когда его нужно просто перевернуть на другой бок. Я не знаю, откуда я это знаю. Он сейчас болел — я его три с лишним часа держала на руках, он только так мог спать. Видимо, сердцебиение материнское, о котором говорят врачи, действительно такая важная штука. И то, что меня не было три дня рядом, — это ничего не значит, он все равно его не забудет и с няней меня не перепутает. А с Машкой, конечно, уже происходит процесс воспитания. И тут меня часто спасает то, что я не такая эмоциональная, более рациональная, чем моя мама… Особенно в тех ситуациях, когда хочется убить.

— Случается?

— Я не поверю, если мне какая-нибудь мама скажет, что с ней этого никогда не бывает. Сегодня, например, моя Маша в половине седьмого утра открыла дверь своей комнаты, села на диванчик и стала петь песенку. Во весь голос. Чтобы услышали все. Неделю назад была точно такая же ситуация. Но тогда она просто громко плакала. С единственной целью — чтобы все пришли. Я пришла. Отругала ее как следует. Поэтому теперь она решила не плакать, а петь. И когда я на нее накинулась, сонная: «Что же ты делаешь?! Мы же с тобой договорились!», она сказала: «Мамочка, но я же не плачу, а пою!» В половине седьмого утра, в воскресенье, позади рабочая неделя, впереди день съемок… А она поет. Мне даже самой удивительно, что в этот момент я могу разговаривать с ней тихо и спокойно. Вместо того чтобы…

И ОПЯТЬ ДЕТИ

«ИДЕАЛЬНЫЙ МУЖ, — СЧИТАЕТ АНДРЕЙ КОНЧАЛОВСКИЙ, — ТОТ, КОТОРЫЙ ПОНИМАЕТ СВОЮ ЖЕНУ. И У КОТОРОГО НЕТ ЖЕЛАНИЯ НАЙТИ ЖЕНУ ЛУЧШЕ»
— Андрей, к вашим с Юлей детям, к Маше и Пете, вы относитесь иначе, чем ко всем своим предыдущим?

— Конечно.

— Как?

— Я вряд ли отвечу одним словом. Вы знаете, человек очень часто мешает… путает реальную жизнь с выдуманным миром, который он себе создал и в котором он себе сочинил кучу ролей. Жизнь — это утром встал, умылся, поцеловал ребенка. Как только начинаешь что-то такое на себя надевать, чтобы выйти на улицу, — это ты уже готовишься к включению в игру. Вышел — включился. И так до вечера. И до вечера ты не живешь. Вернулся — разделся — поцеловал ребенка — началась снова жизнь. Большинство так не думают. И я так не думал. Люди, которые большую часть времени проводят в игре, просто не замечают, что они живут. И я не замечал. А люди, которые начинают понимать, что же все-таки главное, — они начинают наконец получать удовольствие от этого процесса по имени «жизнь». Не болеть — это жизнь. И болеть — это жизнь. Когда человек заболевает и должен идти в врачу, то игра кончается. Тут же. Все игры. Он идет, его там просвечивают, он дышит в трубочку… и стоит перед врачом, беспомощен и наг. И жив. Вообще мне кажется, самое большое счастье вовремя понять, что счастье в жизни — это жизнь сама.

— А дети?

— И дети — это жизнь, это не игра. Пока они не выросли, не оторвались, не начали сами играть.

— Вы это поняли только с появлением Маши?

— Не знаю. Я понял, что стал по-другому относиться к жизни. К своей роли в жизни. Снять картину, поставить спектакль — да, все это, конечно, важно. Но дети — важнее.

— Важнее?

— Важнее.

— Но ведь и фильмы, и спектакли — это тоже ваше, и они тоже останутся… по крайней мере, хочется, чтобы остались.

— Да, но дети будут вас помнить. В них — мое бессмертие. И я — бессмертие моих родителей, и их родителей, и всех поколений…

— А разве «Чайка» — не бессмертие Чехова?

— Да. Но даже «Чайка» — игра. А ребенок не игра.

— И это непосредственно влияет на то, как вы поступаете?

— Конечно. Раньше я был все время занят. А теперь я нахожу время для детей. Я просто хочу этого — и время само находится. Раньше у меня всегда находились дела, а теперь находится время. И я могу иногда, на все наплевав, собрать всех своих детей, которые тут, в Москве, и которые еще не успели вырасти, и пойти… пойти с ними есть пирог.

— А есть ли у вас какое-то универсальное правило, которое вы применяете ко всем своим детям без исключения?

— Есть. Я готов им всем помогать — я имею в виду помогать материально, но только до тех пор, пока он или она учится. Пока учится — я готов квартиру снимать, учебу оплачивать, все что угодно, пожалуйста. Как только начинает работать — все, я снимаю его с дотации.

— Почему?

— Потому что это означает, что человек вырос, берет на себя ответственность и делает свой выбор. То же самое распространяется на женитьбу: если ты женишься — значит, вырос. Если вырос — содержи себя сам. Пусть лучше подумает лишний раз.

— И вы ни разу не нарушили это свое правило?

— Нет.

— Ну а если речь идет не о мальчике, а о девочке? Например о Маше. Она, когда вырастет, тоже должна будет непременно сама зарабатывать себе на жизнь после того, как закончит учиться? Мне кажется, девочке позволительно не зарабатывать…

— Желательно, чтобы девочка все-таки зарабатывала. Независимая женщина сильнее и, в целом, притягательнее, чем зависимая. Это не значит, что она должна быть такая… бой-баба. Но она должна иметь возможность не выходить замуж из-за денег. И иметь возможность развестись, не думая о деньгах.

>КЛАН

— Андрей, вы действительно считаете, что это нужно — собирать всех своих детей вместе?

— Действительно. Это нужно. В первую очередь им нужно. Я думаю, когда меня уже не будет, они будут, и им вместе будет лучше. Родственники, семья — это все чрезвычайно важно. Кризис, который сейчас переживает Запад, отчасти вызван тем, что ценность и значение семьи там свелись на нет. А Италии, например, он в меньшей степени коснулся…

— Потому что семья там по-прежнему играет огромную роль?

— Потому что традиции там важнее и сильнее свободы.

— Значит ли это, что вы довольны, обосновавшись тут, на Николиной Горе, таким кончаловско-михалковским кланом?

— Конечно. Конечно, еще бы. Мы же тут выросли. Когда Никита сюда приехал в первый раз, ему вообще было пять лет. Мне чуть больше, но все равно это гнездо, а в гнезде всегда хорошо. И мне важно знать, что он — рядом. Это не значит, что нужно все время общаться. Мы с Никитой не часто общаемся. Я иногда даже не знаю, в Москве ли он, в России ли… Мы, как ни странно, чаще разговариваем, когда встречаемся за границей. Но мне важно ощущать его присутствие. Это как воздух: он есть — не замечаешь, стоит убрать — начинаешь задыхаться.

— Вы собираетесь вместе?

— Не часто, но собираемся. Всем-всем-всем еще ни разу не удавалось собраться: нас слишком много, человек сорок — с детьми, внуками, правнуками… Потомков Кончаловского 36 человек, кажется. Иногда посмотришь и думаешь: «Господи, как нас много-то… И детей новых много — просто шампиньоны какие-то».

— Приятно?

— Приятно, и важно, и замечательно. Несмотря на то что мы можем и ссориться, и ругаться, и ревновать, да все что угодно. Но это лучше пустоты. Семья всегда должна иметь свои проблемы. Это нормально.

И ОПЯТЬ КЛАН

— Юля, когда вы стали женой Андрея и ваша жизнь в корне изменилась, за бортом этой новой жизни наверняка остались какие-то ваши прежние связи, знакомства, дружбы. Вы никогда не чувствовали себя осиротевшей в этой новой жизни?

— Да, все, что было у меня до, осталось в прошлом. И географически, и физически, и… как угодно. И какой-то короткий отрезок времени мне действительно было неуютно. Знаете, что исчезло? Вот эта простая обыденность. «Пойдем кофе попьем?» — «Пойдем!» Вроде бы ничего особенного, но этого не стало — и как будто не стало какой-то жизненной ткани. И я, к своему удивлению, по этому скучала. Я осталась как бы или одна с самой собой, или с ним, ненаглядным. Но потом оказалось, что в том, что отпало, нет такой уж жизненной необходимости. А самые близкие мои люди — они остались. Правда, их всегда было немного. Можно даже сказать, очень мало.

МОЛОДОСТЬ И… МОЛОДОСТЬ

— Андрей, в вашей книжке есть такая фраза, цитата из китайских мудрецов: «Нужно умереть молодым и постараться сделать это как можно позже». Давно хотелось вас спросить: вы всерьез полагаете, что молодость можно продлить сознательно?

— Отношение к жизни бывает молодое и старое. Оно не всегда напрямую связано с возрастом. Оно связано с количеством энергии. У молодого больше энергии. У старика ее нет. Старость — это усталость. Есть молодые люди, которые уже устали. У них нет любопытства и нет желаний. Когда нет желаний — это, собственно, и есть старость. Как говорил Конфуций, знаете, «до тех пор пока я учусь, я молод…» Тот, кто хочет учиться и создавать, остается молодым. Что угодно создавать — начиная от детей, кончая… табуреткой.

— А эти желания разве можно в себе как-то культивировать? Насадить искусственным образом? Взять взаймы, наконец…

— Насадить — нет, а культивировать — возможно. Вы же человек, следовательно, в отличие от животного, можете попытаться познать себя. Как правило, нам всем кажется, что мы себя знаем. А потом мы удивляемся нашим же собственным поступкам. Но если это так, значит, мы себя не знаем… Вообще все просто: молодость — это энергия. Энергия — это здоровье. Любое — и физическое, и моральное. Точнее, и то, и другое. Поэтому надо просто заботиться о своем всяком здоровье.

— Все знают, как заботиться о своем физическом здоровье…

— Но не все заботятся…

— А что делать, если устал? Ну нет у тебя никаких желаний… Ну ты устал сегодня, устал завтра…

— Тогда разберись, почему это ты так устал. Опять — начни понимать природу вещей. Какова природа твоей усталости? И чего ты на самом деле хочешь?.. Это, кстати, очень сложно понять — чего же ты на самом деле хочешь.

— А как вы разбирались со своей хронической усталостью?

— А у меня до сих пор не было такой хронической усталости. Это бывает, если ты долго занимаешься тем, что тебе категорически не нравится. А если человек делает то, что нравится, у него не будет хронической усталости. Скорее истощение. Как известно, самые счастливые люди — это те, кто по жизни делает то, что им нравится, и за это еще получает деньги. А для этого… для этого ты просто должен делать это лучше других. Вот видите, все очень просто.

— Хорошо, а с нехронической усталостью, с обычным нежеланием что-либо делать — с этим как бороться?

— Ну, множество есть способов. Не самый худший способ — это поголодать. Или позаниматься спортом.

— И долго вы голодали?

— По две недели. В клинике голода, в Германии. Я ездил туда регулярно… в течение, по-моему, 15 лет. Сейчас разленился. Хотя надо бы. Голод — это первое желание, которое можно в себе пробудить, когда желания как-то запаздывают с поступлением. Сытые люди — они вообще ничего не хотят. Только спать.

КРЫША

— Вообще изучение и познание себя — чрезвычайно занимательное и полезное дело.

— У него есть один недостаток: оно не имеет конца…

— Да, но может привести к счастью.

— Это каким же путем?

— Самым прямым. Очень многие люди несчастны только по одной причине — у них не было возможности задуматься, что же им нужно на самом деле. Чем лучше ты себя знаешь, тем более ты в состоянии создать вокруг себя именно тот мир, в котором на самом деле нуждаешься. Который тебе соответствует. Конечно, желательно для этого иметь деньги. Но если у тебя нет денег, но хватает головы, ты создашь этот мир. А если наоборот — вряд ли.

— И тогда — что?

— Тогда тебе будет куда возвращаться. Я помню это состояние — тебе не хочется возвращаться домой. Создал свой дом, свой мир — и не хочешь туда идти… Ужас. Ведь, собственно, это главное — куда ты возвращаешься. В какую постель ложишься. С кем. И как ты там восемь часов лежишь, в этой постели, — и как тебе хорошо… И как ужасно, когда ты лежишь в своей постели — и тебе плохо. Как Достоевский говорил устами отца Сонечки Мармеладовой, «как важно, чтобы человеку куда-нибудь можно было прийти…» Это «куда-нибудь» — это всегда семья и дом. И когда не хочется никуда идти, это ужасно. Человек и так изначально навсегда одинок! А тут еще и идти некуда…

ИДЕАЛЬНЫЙ МУЖ И ИДЕАЛЬНАЯ ЖЕНА

— Андрей, но то, что человек одинок, — это же нормально, разве нет?

— Нормально. Но вдвоем — это счастье. Те, кому посчастливилось найти партнера, — это счастливые люди. Партнера в жизни, не спутника… Правда, для этого надо работать.

— Над собой?

— Над отношениями.

— И давно вы к этому выводу пришли?

— Не могу сказать, что вчера, но я не родился с этим выводом в голове, это точно. И если бы я был Юлиным ровесником, она вряд ли была бы счастлива со мной. Я не мог бы ей дать того, что могу сейчас. А так — ей достался идеальный муж.

— Это вы идеальный муж, Андрей Сергеевич?

— Безусловно. Готовый. Подготовленный к этому браку всей своей предыдущей жизнью. Старше ее на 36 лет. Который понимает, что она, Юля, молодая женщина, собой представляет. Который в состоянии дать ей то, чего она не может получить сама — начиная от внутреннего мира и кончая деньгами. И у которого нет желания найти жену лучше. А она — она умна достаточно, чтобы ей не было скучно с человеком моего возраста. Если бы она хотела ходить в ночные клубы, я вряд ли мог бы этому соответствовать. Просто потому, что мне это неинтересно. Но ей, к счастью, это тоже неинтересно.

— О’кей, идеальный муж — это вы. А идеальная жена?

— Это та жена, которая необходима мужу каждую секунду. Которая это умеет — быть необходимой. По-настоящему умные женщины, они старятся красиво — вы не обращали внимание? Они в любом возрасте могут нравиться. Они нужны мужчинам потому, что интересны. Дело вообще не в красоте.

— И это говорите вы, выбиравший только красивых и очень красивых женщин, о чем лично и написали?!

— Да, я. Хотя, конечно, мужчина по своей природе дурак и любит красивые вещи и красивых женщин.

— А кстати, как Юля отреагировала на рассказ о вашем знакомстве, которое вы живописали с такими шокирующими подробностями? И вообще, зачем вы это написали? Чтобы это цитировали на протяжении десятков лет?

— Вы что, всерьез думаете, что я думал о том, будут это цитировать или нет? Я просто написал, как чувствовалось.

— И Юля…

— Она тактичный человек. Она никак особенно не отреагировала. Она сказала: «Интересно. Но почему я тебя там в конце бросила?» — если вы помните, у этой новеллы открытый конец. Я ответил: «Потому что я суеверный.»

Leave a Reply

  

  

  

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.