Актриса Марина Голуб: »Cъемки у Гринуэя — это как полет на Марс»

Мне не повезло: я не снялась и уже не снимусь у Феллини, Висконти и Копполы. Они делали кино XX века без меня. Но я всегда была уверена, что уж кино XXI века без меня не обойдется. Полтора года я скрывала это даже от самых близких — меня утвердил в свой фильм Питер Гринуэй.

Все началось с телефонного звонка. «Марина, у вас 15 апреля кастинг». — «Я не могу, я буду в Риге на гастролях». — «Вас что, даже не интересует, какой кастинг?» — «Я все равно не могу, а какой?» — «Питер Гринуэй выбирает русских актеров для съемок фильма ‘Чемодан Талса Лупера'». Я ничего не знала про чемодан и ничего не знала про Лупера. Я знала про Гринуэя. «Я не могу, но очень хочу». — «Очень хотите — сможете».

В Риге мы играли «Мышеловку» с Виталием Соломиным. И ему тоже оказалось нужно в Москву 15-го, у него был спектакль в Малом театре, а рейса в этот день уже не было. Нам дали машину, и мы рванули. Виталий Мефодьевич, Оля Машная и я. Он сидел впереди и почти всю дорогу спал. Было видно, как он устал и как плохо себя чувствует. Великий актер — и вот должен трястись по этим колдобинам, чтобы к вечеру успеть на спектакль. А мы злились, что никак не можем подвинуть вперед его сиденье, нам тоже очень хотелось спать и совершенно невозможно было вытянуть ноги. Прошло чуть больше месяца, и Соломина не стало…

Да, Гринуэй… Я знала, что он культовый, английский, что он снимает философские элитарные фильмы. Я смотрела «Повар, вор, его жена и ее любовник». Я читала его интервью и помню, как он сказал: «Стоит впустить в свой фильм 20 процентов эксперимента, как с него уйдут 80 процентов зрителей». Но я обожаю режиссеров-экспериментаторов. Правда, еще я слышала, что главные темы его творчества — секс и смерть. Жутковато, конечно, но интересно. И главное, я уверена, что, работая с большим мастером, ты выходишь на совершенно новый творческий уровень. Это все, чем была продиктована моя решимость во что бы то ни стало быть в Москве в назначенный день.

Абсолютно скрюченная, я наконец оказалась дома. Времени оставалось буквально часа два. Я приняла душ, поспала 15 минут, как Штирлиц, оделась и поехала. Кстати, а что я надела? А-а-а, у меня есть такой замечательный черный сарафан, ну ничего особенного, но я купила его в Париже, и он мне очень идет. Почти не красилась, так, немножко, для блеска в глазах. Наверное, думаю, выпендриваться не стоит. Он должен видеть меня такой, какая я есть на самом деле.

В центре «Ролан» звезды нашего кино в таком количестве, наверное, не собирались никогда. Даже не стану говорить, кого там только не было — все равно же их не утвердили. Заходили к Нему поодиночке. С кем-то Он разговаривал дольше, с кем-то буквально минуту. Настала моя очередь. И тут Ему принесли обед.

Надо сказать, что, когда я пробовалась в проект «Борис Годунов» Деклана Доннеллана, ему тоже принесли обед. Он, как истинный англичанин, просил прощения и спрашивал, не буду ли я возражать, если он поест: с самого утра ничего не ел, а нужно посмотреть еще столько актеров, а времени осталось так мало. Уже четыре года я играю в спектакле «Борис Годунов» и объездила с ним полмира. Гринуэй тоже истинный англичанин. Он тоже просил прощения и спрашивал, не буду ли я возражать, если он поест: с самого утра ничего не ел, а нужно посмотреть еще столько актеров… Я не возражала. Дежа вю, или путь к сердцу мужчины лежит через желудок.

ПИТЕР ГРИНУЭЙ НА СЪЕМОЧНОЙ ПЛОЩАДКЕ

Он попросил меня спеть. Нет, сначала он попросил меня раздеться, нет, вру, не то что попросил, а спросил, могу ли я раздеться в кадре. Почему он серьезно задает этот вопрос? Вряд ли же кто-то ответит: «Ни за что, ни при каких обстоятельствах, ни за какие деньги». И я сказала, что могу, если это будет нужно, органично, оправданно, красиво. Короче, не просто для того, чтобы выступить голой. И потом для большей убедительности я произнесла глубоко философскую фразу, которая, как мне показалось, ему понравилась: «В театре и в кино, как и в любви, ничего неприличного нет». Успокоившись на этот счет, Питер попросил меня спеть. И, сама не зная почему, я вдруг запела: «Ой, мороз, моро-оз…» — с какими-то дикими паузами в конце каждой строчки. «Не морозь меня…» А Риге у меня был бы свободный день, я могла бы погулять по городу, я ведь так люблю Ригу. «Не морозь меня-а-а-а…» Вечером банкет, а мы сразу после спектакля, даже не поужинав, ночью на машине — в Москву. «Моего-о коня…» Ну пожалуйста, пусть мои мучения будут не напрасными.

Буквально через два дня мне звонит ассистент режиссера и говорит: «Не напрасными». То есть она, конечно, говорит совсем другое: «У вас повторные пробы, уже с партнером», но я услышала именно это.

На повторных пробах был Владимир Стеклов с какой-то актрисой, мне незнакомой, и Юрий Беляев, актер Театра на Таганке. Гринуэй предложил нам сразу сыграть довольно откровенные этюды. Мол, мы с Беляевым муж и жена, давно живем вместе, страдаем, что нет детей, любим, хотим, ненавидим, ревнуем — все вместе. Мы стали показывать то, что придумывалось на ходу, заводя друг друга все больше и дальше. Интересная у нас профессия: видишь человека первый раз в жизни, а должна сыграть чувства и отношения, выстраданные годами, целуешь его, обнимаешь, хватаешь за всякие там места. Я в раже сгребла со стола печенье, швырнула ему в лицо, рубашку на нем разорвала, на три буквы даже послала. Питер так внимательно смотрел и приговаривал: «Good, good!» Короче говоря, он меня утвердил.

Я, как человек суеверный, старалась никому об этом не рассказывать, чтобы не сглазить. Потому что такой шанс выпадает раз в жизни, если выпадает вообще. И это не то что сегодня утвердили — завтра в кадр. Измениться могло все что угодно. И сроки действительно менялись бесконечно. Я страшно боялась не вписаться. У меня мог быть выпуск спектакля, или другие съемки, или гастроли. В конце концов, я могла опять оказаться в Риге!

Прошло полтора года. Меня приняли в труппу МХАТа, уезжать стало еще трудней, потому что в театре я занята в нескольких спектаклях. И вот меня наконец-то вызывают на съемку. Но, о ужас, она пересекается с моим любимым «Пластилином» Кирилла Серебренникова. Правда, играем мы его в Берлине, а съемка в Лейпциге — можно что-то придумать. Ну и из четырех съемочных дней только один попадает на «Пластилин». И тут мне сказали, что и Гринуэй готов что-нибудь придумать, снять мои сцены в первой половине дня, например, чтобы потом отпустить в Берлин. Потому что он, оказывается, очень заинтересован в моем участии и очень на меня рассчитывает. Такого поворота я и вовсе не ожидала.

В Лейпциг мы прилетели во второй половине дня, нас поселили в гостиницу и просили никуда не уходить: маэстро хотел с нами встретиться тем же вечером и начать репетировать. Я дисциплинированно ждала в своем номере и вдруг не выдержала. Мне срочно понадобилось в магазин. Зачем? За шампунем. Я подумала: ну десять минут — здесь недалеко. Ровно в эти десять минут всех и собрали. И, когда я, пряча пакетик с шампунем за спиной, пыталась как-то незаметно присоединиться к общей беседе, он воскликнул: «Марина, рад тебя видеть. Мне сказали, что ты отправилась на шоппинг. Как мило, что за такое короткое время ты все успела. Как это по-женски!..»

Надо сказать, что к тому времени я уже все знала про чемодан Лупера. Я посмотрела первую часть фильма, которую Гринуэй привез на Московский кинофестиваль. Что-то мне безумно понравилось, что-то не очень, что-то показалось затянутым. Но то, что это полет на Марс, — абсолютно точно. Он уносит тебя в какие-то совершенно неведомые дали и делает это так, как никто другой не умеет. И его искусство можно только принять или отвергнуть, объяснить его нельзя. Как в грузинском анекдоте: «Почему в русском языке вилька и тарэлька пишутся с мягким знаком, а сол и фасол — без? Это невозможно объяснить, это нужно запомнить».

Вторая часть еще не была закончена, там снимались русские актрисы — Рената Литвинова, Лариса Гузеева и Кристина Орбакайте. И, наверное, так они Гринуэю понравились, что он решил с русскими продолжать. По его замыслу весь фильм состоит из 92 эпизодов, заняты там 92 актера, потому что 92 — это порядковый номер урана в таблице Менделеева. (Наверное, все-таки это полет не на Марс, а на Уран.)

Но вернемся к нашим чемоданам. Играть я должна была жену коменданта пограничной заставы. Он — Владимир Стеклов. В тех же самых ролях снималась еще одна пара — Наталья Егорова и Алексей Булдаков. Это по задумке автора символизирует то, что в каждом человеке есть и он, и не он. Так, по крайней мере, я поняла. А главный герой — Талс Лупер — приходит на эту заставу. И начинается какая-то фантасмагорическая история наших с ним взаимоотношений. Все это потом выливается в безумную семейную сцену любви, ненависти, ревности, желания и его последующего удовлетворения.

Следующий день был посвящен гриму и костюмам. У Питера есть замечательный визажист Сара, она работала на всех его фильмах. Из грима мне достались ярко-красные губы и почти такие же красные брови. Я все время хваталась то за тон, то за тушь, но Сара отвергала любые мои попытки как-то себя приукрасить и повторяла: «Верь мне, Марина. Так будет лучше». И действительно, когда выставили свет и я увидела себя в кадре, я поверила ей.

Костюмы тоже были необычными. Гринуэй и его художники на свой манер представили себе, как одевались жены пограничных начальников в конце 50-х. Хотя кто знает? У меня была военная форма, настоящая советская, огромное количество орденов (наверное, я была героем войны), сапоги — все честь по чести. Для интимных эпизодов приготовили роскошную шелковую кружевную комбинацию, тончайшие трусики, но почему-то грубый атласный лифчик и толстые чулки с резинками. Зато у меня были меха. Я подумала, граница, таможня дает добро — ну конфисковали у кого-то. И, когда я прошлась, как по подиуму, в сапогах и комбинации, которая задиралась на моих достаточно пышных формах, все рухнули. Больше всех смеялся Питер. Но я-то знаю, что ему нравятся крупные женщины. Он же говорит, что у него никогда не будет сниматься Шэрон Стоун, и не потому, что она такая плохая, а потому, что ему нравится другая красота. У него, кстати, жена роскошная, но очень крупная дама, такая extra-extra large. А я ценю мужчин, которые любят плотных женщин с не совсем, может быть, классическими формами. Значит, что-то в их мужских головах есть, значит, что-то другое они понимают про женщин!

Надо сказать, что Гринуэй понимает про все. И, пообщавшись с ним четыре дня, я почувствовала, что прикоснулась только к вершине этого айсберга. Он совершенно уникально ставит задачу на съемочной площадке. Разговаривали мы, естественно, с помощью переводчика. Питер двумя указательными пальцами, направленными на тебя, как бы выстраивает коридор между ним и тобой и совершенно безэмоционально, но вполне убедительно и очень настойчиво объясняет, чего он хочет добиться в этой сцене. А какими средствами ты будешь выполнять его задумку, решать тебе.

Вот так, наедине с самой собой, он и оставил меня в самой сложной эротической сцене. Впрочем, это не совсем так, он оставил меня наедине с абсолютно голым Володей Стекловым. Причем повернул его спиной к камере, а ко мне — всем остальным. Еще фильм не вышел, а именно эту сцену вся страна уже видела по телевизору!

Сначала я храбрилась: ну играла же я постельные сцены и в кино, и в театре, и в жизни. Но я никогда не могла себе даже представить, как трудно выразить достоверно такие душераздирающие страсти, такой клубок чувств, такие эмоции, да еще в абсолютно натуралистичной и откровенной форме. И к тому же до самого что ни на есть финиша. Вы меня понимаете. Стеклов даже порвал на мне белье, его пришлось срочно зашивать, потому что другого не было. Когда я сыграла подряд четыре дубля и Гринуэй наконец сказал: «Снято», я повалилась на эту огромную кровать и разрыдалась. Я прямо задыхалась от слез и почему-то по-английски причитала: «Oh, My God! What am I doing? Where is my family? Where is my husband? Where is my daughter?»

Стеклов, прикрывшись, стал меня успокаивать. И вдруг я вспомнила историю съемок телевизионного фильма «Пятый угол». Там у моей героини Митюниной был роман с неудачником Чагиным, которого играл прекрасный актер, но, прямо скажем, не Ален Делон — Игорь Золотовицкий. Мы вроде живем уже вместе, а роман все еще производит впечатление платонического. И я попросила сценариста и режиссера: «Ну дайте нам сыграть хоть одну постельную сцену». На что Игорь сказал: «Мань, расслабься, это же не фильм ужасов». Теперь я могла бы и ответить: «А Питер Гринуэй, между прочим, считает, что это вовсе и не фильм ужасов».

Он действительно закончил мои сцены раньше, как и обещал. Когда я услышала в последний раз: «Марина, спасибо, снято», вся группа зааплодировала. Наверное, я что-то умею в своей профессии. Я подошла к нему попрощаться и поцеловала в плечо. Это было смело при той дистанции, строгости и английской чопорности, которые ему свойственны. Но, с другой стороны, он такой красивый, такой элегантный, такой притягательный, что я просто не могла удержаться.

Когда я ехала из Лейпцига в Берлин, выражение лица у меня было, наверное, как у Юрия Деточкина в фильме «Берегись автомобиля» , когда он после премьеры «Гамлета» с цветами едет в тюремной машине обратно… Совершенно идиотское от счастья.

Leave a Reply

  

  

  

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.