Откровенный Спиваков

spivakovНет звезд более великих, чем дирижеры. И нет более грозных диктаторов, чем дирижеры. Чем-то дирижер Спиваков, конечно, похож и на диктатора, и на великую звезду. Это со сцены. Это издалека. Вблизи скрипач Спиваков возникает внезапно, из-за спины, потому что я стою у двери квартиры Спиваковых и звоню, и мне уже должны открыть. Сзади грохочут двери лифта. «А у меня нет ключей», — говорит Спиваков кому-то, а оказывается — мне. Я оборачиваюсь. И сразу чувствую: Спивакову надо чем-то помочь. Ведь вблизи и дирижер, и скрипач Спиваков — ужасно милые люди. Но помогать нечего. Потому что в этот момент нас обоих (троих?) уже впускают внутрь.

Я СОЗДАЛ НОВЫЙ ОРКЕСТР. НАЦИОНАЛЬНЫЙ ФИЛАРМОНИЧЕСКИЙ. С НИМ НАДО МНОГО РАБОТАТЬ. И Я ОТКАЗАЛСЯ ОТ МНОГИХ КОНЦЕРТОВ ЗА ГРАНИЦЕЙ

Входим мы.

Милая красивая армянская женщина.

Она открывает дверь, Спиваков проскальзывает куда-то, а я снимаю пальто. Я был в Армении. И мне там сказали: все наши красивые женщины живут у вас. Это одна из них.

Я вычисляю: это, наверное, сестра Сати Спиваковой?

Мне показывают — вам туда. А там уже рояль раскрытый. И много нот. И картина висит над диваном, и я думаю, что это Сарьян, тогда все совпадает (и еще на кухне должно быть мацони и лаваш тонкий, как проверить?).

И молодой человек, сидящий у рояля, совпадает с моим представлением о пианисте Денисе Мацуеве. Что этот человек пианист, пока что можно сказать лишь теоретически. Он не играет, не качается, не отбрасывает, как Мацуев, руку в сторону, ошпарившись о горячий аккорд. Он просто сидит и ждет.

ЯВЛЕНИЕ ВТОРОЕ

Входит Спиваков.

Что значит — «входит Спиваков»? Это значит, ноты нервничают. То есть не сами «ноты», а ноты в смысле книги — у них шевелятся страницы, такой сильный ветер производит Спиваков, пролетая мимо с большим пакетом в руках. И такое сильное от Спивакова идет электричество.

А только Мацуев не боится ни пакета, ни электричества, ни ветра. Он понимает, как мало времени. Как много надо успеть. «Владимир Спиваков приглашает». Джесси Норман уже в Москве. Осталась неделя. Мацуев поворачивается тут же к роялю, а Спиваков тут же садится на табуреточку слева от рояля, перед ним пюпитр, на пюпитре ноты, в нотах — Шостакович, и Спиваков взмахивает рукой.

Спиваков: Ну-с, тогда сели и поехали.

Мацуев: Что это у вас в том большом пакете?

Спиваков: Это все ноты. Ноты теперь дают на вес. Вот это количество нот я должен в ближайшие дни исполнить.

Мацуев: Тяжело вам.

Спиваков: Начнем.

Мацуев: А как Джесси? Вы ведь с ней сегодня репетировали?

Спиваков: Джесси хорошо. Я ей сыграл арию Петра из «Страстей», она заплакала. Потом мы сколько-то времени ждали. А потом репетировали. В общем, она два раза сегодня от музыки плакала. Но все равно она репетирует сидя.

Мацуев: А кто будет еще в Шостаковиче?

Спиваков: Еще будет Кирюша Солдатов из моего фонда, соло на трубе. Ему всего семнадцать, а он уже у меня в оркестре.

Мацуев: Ну что, начнем. Мне нравится ваш рояль. Особенно клавиши. Цвет настоящий, слоновая кость.

Спиваков: Я год этот рояль не настраивал. Но он хороший. Сколько слонов замучили! Так. Алегретто.

ЯВЛЕНИЕ ТРЕТЬЕ

Входит Шостакович и неслышно стоит у стены.

Спиваков: Пом-пим! Чох! Ти-ти-ти. Та-ра-ра-ра-рииииии…

Шостакович немного шевелится.

В этот момент голос Спивакова раздваивается. Он теперь кентавр. Наполовину его голос — струнные, а наполовину — труба.

Спиваков-струнные: Ти-ру-ти-ру-рам! Пам! Па-бам! Ты хочешь прийти в тот темп? Тогда это надо сделать чуть раньше.

Мацуев: Я хочу чуть раньше. До Ave Maria.

Спиваков-труба: Пу-пу-пу-пу-пу. Так, вот тут не понял: ра-па-па-па-па? Так, что ли? Повторим отсюда.

Шостакович соединяется со стеной, и его больше нет. Последний аккорд.

Спиваков-Спиваков: Я сегодня со своим новым оркестром в Большом зале Консерватории репетировал. Это было в первый раз. И когда они в первый раз начали играть из «Ромео и Джульетты» Чайковского, волосы мои встали дыбом. Закончили? Ну пока, Денис.

ЯВЛЕНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Входит приятная армянская женщина.

Женщина: Володя, Сати нервничает. Позвони ей. Она хочет знать, что ты уже закончил. Там Джесси, и она опять чего-то хочет. Какие-то подушки.

Спиваков: Хорошо, хорошо, все в порядке. (Мне.) Так вы спросили, бываю ли я один?

Павлов-Андреевич: Ну, сколько времени в сутки вы один?

С.: В самолете я один. В гостинице я один. Я один работаю, ну что вы!

П.-А.: А вам это вообще нужно? Это условие вашей жизни — иногда быть одному?

С.: Мне не мешают быть одному люди вокруг. Даже моя семья не мешает моему одиночеству. Я могу быть с ними — и один. У Пастернака в стихотворении «Шопен» об этом все сказано. Я вам потом прочту, если захотите.

П.-А.: Просто мне кажется, что чем дальше человек живет, тем меньше ему нужны люди.

С.: Знаете, это сложная такая субстанция. Иногда, даже когда вы разговариваете с людьми, в вашем мозгу работает такая безостановочная машинка, она играет музыку, работа продолжается. Поэтому часто я и присутствую вроде бы, а на самом деле отсутствую.

П.-А.: Вот как сейчас, например?

С.: Сейчас я целиком присутствую.

П.-А.: Но ведь далеко не все можно делать, когда вас как бы нет. А что можно?

С.: Ну можно партитуры хватать внезапно, записывать что-то, кому-то что-то пояснять. Можно проверять себя. Много чего можно.

ЯВЛЕНИЕ ПЯТОЕ

Входит та самая милая женщина и несет мне мой мобильный телефон, оставленный в прихожей. Телефон звонит, мне стыдно.

С.: Он у вас в си-миноре звонит.

П.-А.: Сейчас перестанет. Вот этот телефон — это был мне знак, что я прямо сейчас могу вам задать вопросы, на которые вы, может, и не захотите отвечать. Например: зачем мужчины красят волосы?

С.: А затем, что им страшно расставаться с молодостью.

П.-А.: Ну вот, а вы седой, но молодой.

С.: Я тоже раньше красил. Меня импресарио заставлял. Так что уже несколько лет у меня свой цвет, и я очень этим доволен.

П.-А.: А знаете, был момент, вы долго отсутствовали в стране, а потом сразу появились седой. И я решил, не приглядываясь: ничего себе, Спиваков покрасился в блондина. И причем ему идет.

С.: Спасибо. Мне тоже нравится.

П.-А.: А Сати довольна?

С.: Знаете, когда люди так долго вместе, они не обращают внимания на мелочи.

П.-А.: Между вами что-то изменилось в последнее время?

С.: Ничего не изменилось. Мы как были, так и остались.

П.-А.: А то, что Сати так много работает? Что она телеведущая? Ведь таким женщинам на детей времени не хватает.

С.: Она все успевает, да и потом я с ней очень считаюсь. Сати — великолепная мать. У нас трое детей. Им сейчас 19, 15 и 9 лет. В эти дни они не здесь, но приедут на праздники.

П.-А.: А вы много времени бываете с детьми сейчас?

С.: Не так много, как хотелось бы. К сожалению, частые поездки — это очень дорого. Я не настолько богат.

П.-А.: Так, если можно, с этого места поподробнее. Какая сумма сейчас для вас обозначает понятие «большие деньги»?

С.: Ну… Мне хотелось бы иметь в банке несколько миллионов долларов. Чтобы все мои — и фонд, и оба оркестра — могли спокойно жить. Для себя мне столько не нужно. Хотя со временем семейный бюджет не увеличивается.

П.-А.: Почему? Ведь чем больше имя — тем больше гонорар, ведь это работает?

С.: Понимаете, я создал новый оркестр. Национальный филармонический. С ним надо много работать. И я был вынужден отказаться от многих концертов за границей. А у меня невыплаченные кредиты — и во Франции, и в России. Так что я живу от выплаты до выплаты. Мне даже из банка иногда звонят и спрашивают: а у вас в следующем месяце концерты будут, господин Спиваков?

Будут. Только концерты в Москве плохо влияют на банковский счет. Наверное, они его скорее истощают, чем обогащают. Зато Джесси Норман. Зато Кшиштоф Пендерецкий. Зато давка у Большого зала, и жмутся вдоль стен пятьсот человек. Сегодня в Москве обещали взрывы, и послушная консерваторская охрана поставила металлоискатель — ищут шахидок и других обмотанных, а только толку ноль, потому что обыскивают уже перед гардеробом, а толпа-то стоит в фойе у касс — еще до всяких металлоискателей. Там пятьсот человек, и все знаменитые. Взрывай не хочу. Стоит Михаил Фридман из Альфа-банка. Стоит Павел Каплевич. Стоит Михаил Куснирович. Стоят Татьяна Друбич и Ингеборга Дапкунайте. Стоят художники — английский классик Логан и русская подвижница Затуловская. Все стоят. Времени восемь. Джесси нервничает, Спиваков успокаивает, обыск идет медленно и бессмысленно, но все все понимают — у нас теперь, как в Израиле: народ к безопасности готов, больше не ропщут.

Во время этого концерта случатся две вещи: под Вагнера упадет с балкона светофильтр, а после Веберна Спивакову на руку обрушится ширма. А балкон Большого зала, которого так все боятся, выдержит. Его по очереди, исполняя роль кариатид (или атлантов?), будут поддерживать призраки исполняемых композиторов. По очереди: Бах, Перселл, Шостакович, снова Бах и даже Вагнер. Вагнер, единственный из больших гениев музыки, кому в жизни ничего не досталось. Ни слепоты, ни паралича, а только: придворные почести, богатство и смерть в окружении заботливых правнуков. Вот этот Вагнер, спрятав свой ноблесс, тоже будет держать балкон для Спивакова. И только хитрый Веберн ускользнет — его Langsamer Satz потребует авторского присутствия, и Спиваков поманит Веберна рукой, и вот тут балкон будет гнуться и скрипеть, до самого Вагнера.

А те, кто будет слушать, все равно ничего не заметят.

ЯВЛЕНИЕ ШЕСТОЕ

Входит хорошо знакомая нам женщина, которая несет другой мобильный телефон, он тоже звонит.

Спиваков (в телефон, оттуда слышен голос Сати): Ну, успокой ее. Да, мы скоро. Федя, Федя. Не обижаю. Ну сейчас. (Кладет телефон рядом на диван.)

П.-А.: А это что за мелодия у вас в телефоне играет?

С.: Не знаю, это не я. Это мне дочка выбрала. Я, знаете ли, с техникой не в очень больших ладах. Я больше с музыкой.

П.-А.: Не знаю, как в музыке. Но в театре так: если хорошему, талантливому режиссеру дают свой театр, делают его главрежем, то все, можно прощаться с этим режиссером, он больше не талантливый и не хороший. Вы же понимаете, к чему я? Вы не боялись идти в Дом музыки?

С.: Не боялся. Я шел туда заниматься только творческими вопросами. Только ими я и занимаюсь.

П.-А.: Разрешите вам не поверить.

С.: Да конечно же это так! Ведь есть масса других людей. Они отвечают за инженерные службы, есть генеральный директор, есть зам генерального директора. Я в этом ничего не понимаю.

П.-А.: А совещания? Разве вы не проводите совещаний?

С.: Ни-ка-ких.

П.-А.: И кадровые вопросы не решаете?

С.: Вот разве что были у меня разные встречи с людьми, которые занимаются репертуаром и творческим планированием. А так нет.

П.-А.: Все-таки за вас страшно. Этот Дом музыки по замыслу слегка напоминает Дворец съездов. Какой-то архитектурный кошмар.

С.: Нет. Вы не правы.

П.-А.: Понял: вам просто нравится современная архитектура.

С.: Когда на пустыре ставят дом, то всегда кажется, что раньше, без него, было лучше. Было что взглядом окинуть. Пространства свободного было больше. Но вот если потом, по прошествии времени этот дом снести, то людям будет чего-то не хватать.

П.-А.: А где взять опыт? Где научиться управлять таким монстром?

С.: В Америке, например. Вот в Карнеги-холле тоже был президент из, скажем так, выдающихся музыкантов. Так скажем, по фамилии Стерн. Там как-то принято, чтобы подобные заведения были связаны с какими-то масштабными личностями.

П.-А.: Президент? Вы сказали «президент»?

С.: Ну, на двери у меня так написано.

П.-А.: И конечно, у вас там кабинет, приемная, все как полагается.

С.: В этом кабинете я занимаюсь, репетирую. Рояль у меня там стоит. Я вот только стесняюсь на эту табличку на двери смотреть.

П.-А. А что там написано?

С.: Там сказано: «Президент…» Вы знаете, я не читал. Не знаю, что там написано. (Смеется.)

П.-А.: Ну вы же можете попросить, чтобы ее сняли.

С.: Не могу. Так принято.

Куда-то не туда убегает этот разговор. Он мчится в сторону тех интервью, которые Спиваков дает, чтобы журналисты его не ели. Но их голод страшнее блокадного, они едят Спивакова, даже когда он сопротивляется, поэтому ему приходится давать еще интервью и еще, а интервью — это страшно вредно. Так что я не отпущу этот разговор туда — в сторону денег, славы, соперников и распоряжений президента. Ведь есть газеты, это их еда.

ЯВЛЕНИЕ СЕДЬМОЕ

Все выходят.

Мы выходим одеваться, Спиваков должен ехать за Джесси Норман, у нее по-прежнему какая-то проблема с подушками и со ступеньками: при входе в Боско-кафе с Красной площади есть две ступеньки, и они непреодолимы, а вечером после концерта в этом кафе прием для Джесси, что делать? Надо Джесси утешить. Сати звонит еще два раза. Со спиваковской кухни не пахнет ни лавашом, ни мацони (а разве они как-то сильно пахнут?), зато доносится армянская речь, там разговаривают женщины.

Мы выходим и едем в лифте.

Вы когда-нибудь пробовали, пока едете в лифте, смотреть человеку в глаза?

П.-А.: Знаете, многие великие были очень странными. А вот вы не странный. Вы производите впечатление человека, все понимающего про здесь-и-сейчас. Разве чтобы занять отдельное место в искусстве, не обязательно быть странным?

С.: Вы знаете, у Бродского есть такая фраза, которой он очень гордился сам. Я думаю, это и есть ответ на ваш вопрос: «Душа во время жизни приобретает смертные черты». Я принимаю странность. Меня она не угнетает.

П.-А.: Вот вы все время кого-нибудь цитируете. Для дирижера очень важная вещь — память. Нужно помнить наизусть партитуры. Когда кто вступает. Так вот вы, наверное, и все телефоны наизусть помните, и все имена, и все ноты.

С.: Нет, жизни это не касается.

П.-А.: Ну вы довольны своей памятью?

С.: Пока с ней все обстоит неплохо. А за цитаты меня жена все время ругает.

П.-А.: Это же их надо наизусть учить! Ну ладно еще поэзия, но как же с прозой?

С.: Ну знаете, я специально стихи наизусть не учу. Запоминаются те стихи, которые совпадают с какими-то внутренними биениями. И с детства многие вещи помнятся. Не знаю, это в голове находится как-то. Само по себе. Если вы читаете, вам понравилось и вас затронуло — это запоминается. Я в книжки не очень часто заглядываю. Просто в голове есть полочки такие, знаете?

П.-А.: А вот что у вас слезы может вызвать? Стихи могут? Вы сказали, что Джесси Норман у вас сегодня дважды плакала.

С.: Физически со мной это редко происходит. А внутренние слезы бывают. Я не беру трагические ситуации, но вот у меня тут был такой момент… Нет, не буду рассказывать. Да уже мы и вышли с вами. Знаете, дверь закрылась — беседе конец. До свидания.

Leave a Reply

  

  

  

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.