ЗЕМЛЯ, НЕБО И СЛОВО АЛЬБЕРТА ФИЛОЗОВА

Когда человек снялся более чем в сотне фильмов, сыграл более чем в дюжине культовых спектаклей и к тому же значится среди отцов-основателей мегамодного московского театра «Школа современной пьесы», тут уж говори не говори, что он, Альберт Филозов, ни в малейшей степени не бронзовый самому себе памятник, кто поверит?!

ПЕРВУЮ НОЧЬ ПОСЛЕ КРЕЩЕНИЯ АЛЬБЕРТ ФИЛОЗОВ (В КРЕЩЕНИИ АЛЕКСАНДР) ПРОВЕЛ НА ГОЛГОФЕ

Но начнем с того, что бронзовые самим себе памятники не встают в семь утра, чтобы сопроводить девятилетнюю дочь Настю в школу. И не читают второй своей четырехлетней барышне Ане перед сном книжек на французском языке. И уж точно не ездят в метро. А у него даже машины нет, и он еще рассуждает: «Кроме многих минусов в этом есть один плюс!»

Причем этот самый плюс вовсе не в том, что ему не приходится терять время и нервы в пробках. Потому что подземка для него, разумеется, средство перемещения. Но не только в конечном городском пространстве, а еще и в бесконечном литературном. Если бы существовал конкурс на самого читающего в московском метро заслуженного артиста России, то Альберту Филозову не пришлось бы прилагать усилий для победы. Он и без того самый читающий в московском метро заслуженный артист России.

— Сколько себя помню, я всегда был таким запойным книгочеем. К сожалению.

— К сожалению?

— К великому. Читал много, а, например, в футбол во дворе играл мало. Когда приехал из родного Свердловска учиться в Школу-студию МХАТ, выяснилось, что я на своем курсе самый физически отсталый. Девушки с тревогой всякий раз следили: заберусь я на перекладину или нет? Но в результате я на нее все-таки забирался. И даже потом спустя время всякие сложные штуки на этой перекладине научился делать. Хотя на моей главной страсти эти достижения не отразились. Как я был «самым читающим», таким и остался. До сих пор люблю хорошую книгу больше, чем хороший фильм или даже хороший спектакль.

— Хорошие книги — редкость.

— Вот уж не согласен. Хороших книг много, и особенно сейчас — можно читать и что хочешь, и сколько угодно. Времени только свободного нет, поэтому приходится читать в метро. Я вот в последнее время с упоением поглощаю Шмелева и бесконечно счастлив, потому что это хороший, красивый русский язык… Я ведь плохо написанное читать не буду, не могу.

ЗЕМЛЯ

ФИЛОЗОВ МОГ БЫ НАПИСАТЬ О МНОГИХ ЗНАМЕНИТЫХ ЛЮДЯХ. НО НЕ РЕШАЕТСЯ…

— А откуда у вас такая «говорящая» фамилия? В самом деле в роду были философы?

— Представления не имею. Меня часто об этом спрашивают. Даже когда я первый раз выехал на съемки за границу, в Германию, немецкий пограничник заглянул в мой паспорт и пошутил: «Это у вас что, профессия или фамилия?» Никогда об этом особо не задумывался, но, очевидно, кто-то из моих предков отличался особенным складом ума, за который его и прозвали «филозовом».

— При феноменальной загруженности в кино и в театре вы умудряетесь еще и студентам преподавать азы мастерства. Один наш знаменитый актер недавно заметил, что время учиться профессии проходит, когда понимаешь, что готов учить. Вы тоже это в себе ощущаете? Пришло время учить?

— Ничего подобного я не ощущаю. У меня никогда не было желания учить. Преподавание для меня всегда мучение. Поэтому я ушел из ВГИКа. Но вот сейчас Райхельгауз (главный режиссер театра «Школа современной пьесы. — Е. Х.) набрал заочников режиссерско-актерских, и я должен по его просьбе заниматься с ними актерским мастерством. Я в ужасе! Я не считаю, что мой опыт для кого-то так уж полезен. У каждого человека свой жизненный путь, своя биология, свои нервы, в конце концов. У одного они работают так, у другого иначе. Можно только научиться, научить нельзя. Нее-льзя!

— И по системе Станиславского нельзя?

— В XIX веке в русском театре никаких систем не было. Молодой актер ходил за стариком и перенимал приемы. Раньше я думал: «Зачем за кем-то штампы повторять?» Но потом понял, что в этом нет стыдного. Тарханов, когда его упрекали, что он штамповщик, говорил: «У кого-то три штампа, а меня триста!» А когда их триста, то это уже не штампы, это уже вот именно приемы, необходимые в любом мастерстве.

— Нет смысла всякий раз выдумывать колесо?

— О чем и речь! Просто надо понять, что конструкция не поедет без колес. Без них никак. Хотя, когда артист очень хороший, что у него за «колеса», как они крепятся — понять невозможно! Вот у Смоктуновского совершенно невозможно было понять, где у него что. Где мастерство и где личность. Все у него было сплавлено, слито в целое. Так что, может, оно и не надо… Понимать. Поэтому и учить-то я не знаю как. Могу только подсказать, чего не надо делать, что не годится. И то лишь потому, что судьба наградила меня встречей с режиссером Марией Осиповной Кнебель. К тому времени десять лет прошло, как я окончил учебное заведение театральное, и учили нас, естественно, по системе Станиславского. Но только благодаря Кнебель я осознал, что на сцене можно совершенно свободно существовать. Вот именно играть, как играют дети.

— Но разве система Станиславского и игра — вещи несовместные?

— Одно другому не во вред. Если, конечно, не воспринимать все эти упражнения по Станиславскому как набор секретов или там инструкций по «деланию» роли. Система — она помогает разбудить подсознание. Потому что роль нельзя сделать, в нее можно только войти сначала подсознанием, а потом и сознанием. Вот мы сегодня играли спектакль «Записки русского путешественника», и он очень хорош, этот спектакль. Но я с ужасом шел на него, потому что там финал по существу не прописан. Мой герой должен взорваться и убежать. Но от чего? Всякий раз я играю и до самой развязки не знаю ответа. А вчера по дороге в театр я увидел пожилую женщину на Пушкинской, при выходе из метро. Она сидела на ступеньках, и вид у нее был какой-то безнадежный. При этом вроде бы не просила подаяния. Или просила? Или думала о чем-то? Или дремала? Словом, совершенно непонятно было, почему она там сидела. Так вот, эта ее «непонятность», вдруг вошла в меня в финале спектакля. И я убежал от той ее безнадежности, которую даже не вспомнил, а вдруг сам ощутил. Но если бы я это состояние строил заранее, если бы оно не пришло из подсознания, я бы его никогда не сыграл.

НЕБО

— В одном из интервью вы признались, что нигде не чувствуете себя так «особенно хорошо», как на сцене. И только в церкви переживаете более сильное и глубокое ощущение праздника. Рассказывают, что вы поехали в Иерусалим чуть ли не в туристическую поездку, вошли в храм Гроба Господня и вдруг там приняли решение креститься. Это действительно так и было?

— Не могу сказать, чтобы эта «случайность» на самом деле была такой уж случайной. Еще когда мы ездили на гастроли по Европе со спектаклем «Серсо», мне удалось оттуда много всяких книжечек привезти. В том числе одну книгу Александра Меня. Я ее прочел и как бы был готов к общению с ним. И меня обещали с ним познакомить. Я хотел креститься. Но познакомиться с Менем я не успел. Его не стало. А еще после той гастрольной поездки на меня очень повлиял Вася Бочкарев, мой друг, замечательный артист и глубоко религиозный человек. К слову, в отличие от многих он своей религиозности никогда не скрывал и даже в свое время пострадал — не получил звание заслуженного артиста из-за этого. Я с ним часто ходил в церковь, даже будучи некрещеным. А непосредственно перед моей поездкой в Иерусалим мы опять же были на гастролях в Германии. В одном замечательном местечке под Мюнхеном пришли в церковь на службу, и там нас очень хорошо принял владыка Марк, епископ Германский и, по-моему, еще Нидерландский. Это был даже не монастырь, а братство, где всего тринадцать монахов и все в ранге епископов, и при этом невероятно искренние, простодушные и очень теплые люди. Общение с ними на меня произвело неизгладимое впечатление.

Так вот, буквально через несколько дней после встречи с этими чудесными людьми я оказался в Иерусалиме, где должен был по просьбе одной моей знакомой передать зимние вещи ее дочери, монахине монастыря в Гефсимании. И, когда я пришел с этими вещами, мы стали с ней разговаривать. Я признался, что хотел бы креститься, а она тут же меня познакомила с матушкой настоятельницей. Выяснилось, что в тот день в храме Гроба Господня крестился сын Шостаковича Максим. Это я не к тому говорю, что мне нужны были еще какие-то обстоятельства или знаки, чтобы укрепиться в своем решении. Нет. Просто у меня было так хорошо на душе! Каждую чудесную встречу, каждое чудесное совпадение я воспринимал с благодарностью, как что-то очень неслучайное… А дальше, на следующий день, все произошло трогательно и просто. Мне сказали накачать воды в бочку. И в эту же бочку меня и опускали при крещении. Первое мое причастие было у Гроба Господня. И еще в одном мне невероятно повезло: в храме по очереди службы проводят разные конфессии, но в «мой день» служил православный священник и пели монахини из Гефсимании. Все это как специально сошлось, как подарок, как праздник для меня. Но я и мечтать не мог, что этот праздник будет таким долгим!

Дело в том, что к тому времени, как все закончилось и я направился к выходу, уже стемнело. Я собирался переночевать у знакомых, но тут вдруг понял, что ночью вряд ли доберусь до их дома. Города не знаю, наверняка заблужусь. Решил переждать в храме до утра. А стоял ноябрь, и довольно прохладный. Самое теплое место, как выяснилось, было на Голгофе. Я там лег на деревянную лавочку. Задремал. Потом вдруг очнулся. Долго в полном одиночестве ходил по храму. Снова возвратился на свою лавочку. В шесть утра, когда рассвело, проснулся и пошел к знакомым. Но на полпути понял, что не смогу с кем-то обсуждать пережитое. Я ощущал такое безграничное счастье, о котором в тот момент не мог говорить. Сел на автобус и уехал в Тель-Авив в свою гостиницу…

Воспоминание о том дне и той ночи — это, наверное, самое яркое, что было, есть и останется со мной до конца дней.

СЛОВО

— А желания крестить дочерей после того, как крестились сами, не возникло?

— Конечно-конечно. Я их крестил. Видите ли, тут особая история, трагическая. Потому что… Потому что у нас с женой была двойня. Две очень маленькие девочки. Они вдвоем весили три килограмма. Килограмм восемьсот и килограмм двести… Настя, она самостоятельно задышала на пятый день. А другая моя девочка… Она не выжила. И вот, когда они обе еще на искусственном дыхании были, батюшка научил меня, как что делать, и я сам их крестил. А уже потом, когда Анечка у нас родилась, с ней все было хорошо, был нормальный обряд…

— От предыдущего брака у вас ведь сын еще есть?

— Да. Замечательный взрослый сын. Очень образованный. Работает в журнале «Эгоист», ведет там рубрику. Я ее читаю, и меня поражает размах его знаний. Очень талантливый человек, это объективно, очень талантливый.

— И понятно, в кого. Вам ведь тоже не чужды литературные опыты. Ходят слухи, что вы пишете книгу про Рихтера, с которым очень дружили. Действительно пишете?

— Это меня Райхельгауз все уговаривает книгу написать. Но, во-первых, у меня времени никогда нет. Думал: вот в отпуске наконец сяду и напишу. Но снимался очень много, не получилось не то что сесть, хотя бы присесть. А во-вторых, как я понимаю, читателю интересно прочитать мемуары артиста, который со многими был знаком. Мои воспоминания. Но мне это как раз не интересно. Мне хочется написать какое-то, прощу прощения, настоящее литературное произведение. И… В общем, боюсь, что никогда я его не напишу. Не того от меня ждут. К тому же сказано: можешь не писать — не пиши. Я могу. Не писать. Потому что очень уважаю настоящую литературу и настоящих литераторов. И, может, слишком люблю, слишком верю в подлинное Слово.

Leave a Reply

  

  

  

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.