Интервью с Михаилом Плетневым

muzykant pletnevБез объяснений

Он идет размеренно, как на решающий жизнь разговор. По дороге непременно косается инструмента тем осторожным, исполненным любви жестом, каким мать дотрагивается до дремлющего внутри нее ребенка, а затем садится, опускает на клавиатуру руки — и…
Всегда в этот момент вспоминаю слова Шопена: «Музыку рассказать нельзя. Музыка — высшее из искусств, потому что звук — это вечно длящееся слово».

Жизнь

— Михаил Васильевич, я тут недавно прочла «Беседы с А. Шнитке». Была потрясена тем, что Шнитке, который всегда мне казался таким Германом Гессе от музыки, до 12 лет просто не имел о ней представления. В 12 лет услышал звук соседского пианино — и все…
— Я не очень хорошо знаю Шнитке, но это не такая редкая история. Чайковский, например, долгое время занимался совершенно другими делами, окончил юридический факультет и даже работал по специальности…
— Но Чайковский хотя бы музыке с детства учился…
— Нет. Он еще позже начал. И учили тогда, вы, наверное, знаете, совсем не как сейчас. Тогда обучение проходило с идеей просто научиться что-то играть. Потом ему батюшка сказал: смотри, Петя, юриспруденция — дело серьезное, доходное, стабильное…
В результате он только в 24 года поступил в консерваторию. Отец был оскорблен, долгое время с ним не общался. А потом пришел на премьеру какого-то балета, увидел успех — и смирился.
— Я не раз слышала, что Чайковский — ваш любимый композитор. Это меня, признаться, удивляет…
— Потому что Чайковский должен быть вам созвучен. Легко, исполняя его, впасть в сентиментальность, в чувствительность, которой он сам не выносил. Его сердечность и откровенность нельзя подменять умильностью.
— Говорят, что со временем исполнитель начинает искать чего-то более сложного.
— Не бывает сложной музыки. Бывает музыка хорошая и плохая.
— А что такое хорошая музыка? Я, например, всю жизнь слушаю музыку, но не воспринимаю Шонберга, не понимаю, не слышу…
— Значит, это не очень хорошая музыка.
— Хорошая — это какая?
— Для меня хорошая музыка та, которая передается от сердца к сердцу.
— Вот у вас тут, к примеру, стоит диск, потрясший мое воображение: Александра Пахмутова и Михаил Плетнев — детские песни двух авторов.
— Да, туда попал мой цикл.
— Скажите: Пахмутова — это для вас лестное соседство?
— Очень. В этом жанре Пахмутова — гений. А я так…
— Любите сочинять?
— Когда что-то в голове есть, тогда, конечно, люблю.
— Скажите, а почему вы писать начали? Устали быть транслятором чужой музыки? С чего это началось?
— Не знаю. Возникает в голове музыкальная идея, мотивы… Это всегда очень неожиданно рождается. Всегда не в той ситуации, когда должно что-то родиться…
— Есть ли в вашей жизни что-нибудь еще, сравнимое, сопоставимое с музыкой?
— Музыка — это, понимаете… Лучше сказать об этом по-английски: «A wonderful profession, but the horrible job». Смотрится красиво, а на самом деле… Вечером — «О, маэстро!» Цветы, почет, гостиница «Ритц»… Доехал до «Ритца», утром вещи в чемодан, в пакет, чемодан вниз, такси, в аэропорт, очередь, все толкаются, «мужчина, тут не принимаем, идите к другой стойке», потом два часа в кафе, потом в самолете люди со всех сторон… Потом опять встретили, посадили в хорошую машину, опять концерт, «маэстро», цветы. А после концерта — поезд. Носильщиков нет, все орут: «Что ты тут чемодан поставил!» (у меня он большой довольно). Сумку с трудом наверх закинул, а она на голову кому-то упала… Мест нет в итальянских поездах, сесть негде, какую-то гадость принесут вместо еды. Доехал, опять выле-заешь, едешь в гостиницу. Прие- хал — ужина нет. Уставший идешь на улицу. Ищешь, где бы перекусить. Утром глаза открываешь — все повторяется… Полный бред. Вечером в аэропорту опять пить томатный сок. А когда шесть часов пересадка, самолет задерживают, так хочется спать, что спишь на лавке: веревкой чемодан привязал, чтоб не увели, и ложишься… Летишь в жаркую страну — в пальто, в свитере. Как дурак — деть его особенно некуда. Времени не понимаешь. Спать очень хочется. Думаешь, как бы не проспать самолет. Прилетаешь — и опять: «Маэстро!», лимузины, «Ритц»… Тронуться можно.
— Решили сменить образ жизни?
— Решил себе подарок сделать к 50-летию и это все прекратить. Закончил последнее турне и буду сейчас больше с оркестром работать. Хочу на одном месте, в Москве, добиться какого-то качества, записать что-то, сделать новые программы…

Слезы

— А вот скажите, влияет ли ваше личностное восприятие композитора на исполнение его сочинений? Вам важно его по-человечески принимать?
— По большому счету, я понимаю, что если бы имел возможность обратиться к Бетховену, то он каких-то исчерпывающих пояснений мне бы и не дал. Многие люди общались и с Прокофьевым, и с Шостаковичем, но никакого преимущества в исполнении нет. Бетховен, может быть, и сам не знал, почему у него такая музыка гениальная, может, он ее сам такой и не считал. Важен художественный результат.
— Но как вы полагаете, душа автора — она в произведении чувствуется?
— Да. Были композиторы— люди хорошие, а были плохие. Были люди благороднейшие. Лист, например, был благороднейшим человеком. Одним из немногих, кто не помнил зла. С ним все поступали плохо, но даже тем, кто поступал плохо, он никогда злом не платил. Человек над ним посмеивался, но все равно — если он создал что-то хорошее, Лист говорил о нем в самых восторженных тонах. Вагнер с ним не очень хорошо поступил. Когдато он его прятал от полицейских, рискуя жизнью, а потом Вагнер плохо поступил с ним. Тем не менее до конца жизни Лист высочайшим образом ценил искусство Вагнера, написал о нем книгу…
— Но вы не играете Вагнера.
— О, я очень хочу! Но пока руки не дошли… Довольно плохимчеловеком был Рихард Штраус. Но тем не менее он много хорошей музыки написал. Моцарт был малоприятный человек. Ну, такой… легкомысленный. Насмехался над всеми, небрежен был с людьми. Шопен не был очень приятным человеком: над всеми подтрунивал, с едким юмором относился… Бетховена все ненавидели — он был неуравновешенный. Бывают, знаете, такие бедные неуравновешенные, которых жалко. А Бетховен был глухой, но его жалко никому не было. Он денег просил, бедствуя, и ему взаймы никто не давал…
— Ну хорошо, вот вы, допустим, не любите Бетховена, но при этом потрясающе его играете… Ведь, по идее, исполнитель — транслятор. А тут что происходит?
— Просто я существую в музыке. Ведь музыка — это что? Звуки. А в чем она существует? Если вы возьмете просто ноты, вы ничего не услышите. Сейчас можно набрать ноты на компьютере, а он их проиграет. Вот он сыграет вам сонату Моцарта. Но будет ли это сонатой Моцарта? Нет. Значит, выходит, что сонаты Моцарта не существует до тех пор, пока не появляется другой человек, который с Моцартом вступает во взаимоотношения.
— Да, у меня ужасов детства были сонатины Скарлатти. Но когда я услышала, как играете их вы, я поняла, какая это прекрасная музыка.
— Вот видите, вы смотрели в ноты, даже играли ее, но ее не было. А когда появился кто-то, кто сыграл так, что она понравилась, она появилась. Нужно же учитывать то, что когда пишет великий композитор, то он не станет писать ерунду. Он тратит свое время на написание нот. По крайней мере то, что он пишет, ему должно нравиться. И задача ваша — понять. Что же здесь такого привлекательного, что вы не слышите…

Любовь

— Вы какими пианистами сегодня восхищаетесь?
— Вот Рахманинова поставлю — и восхищаюсь.
— Я не могу оценить, как он играет, потому что очень старая запись. Все скрипит и ничего не передается.
— Еще как передается. Еще как! В руки прямо!
— Ваш выбор убеждает в том, что вы романтик…
—Хм… (Загадочная улыбка.) Я вообще человек старомодный — романтика, элегантность… Сейчас это не очень. Сейчас время наглых, агрессивных людей, где-то бездарных… Мне это просто не очень нравится. Я понимаю, конечно, что мир развивается. Приходится на это смотреть. Но…
— Но в этих условиях вы ощущаете себя человеком не от мира сего…
— В целом да. Меня не увлекает то, чем мир увлекается. А то, чем я увлекаюсь, увлекает гораздо меньшее количество людей. — Между прочим, вы мне так и не рассказали, чем же именно вы увлекаетесь.
— Всем остальным (улыбается)… Нет, ну зачем это рассказывать? Если я скажу, то всякий интерес ко мне пропадет и у вас, и у тех, кто прочитает. Давайте напишем: «таинственный маэстро»…
— … в застегнутом наглухо сюртуке со стоечкой…
— Правильно.
— Артист, по-вашему, непременно должен быть для публики энигмой?
— Обязательно. Без тайны нельзя. Вот сейчас из искусства тайну убрали — и что это за искусство?
— Не тайну убрали, убрали категорию прекрасного…
— Это одно и то же. Потому что прекрасное всегда с тайной связано. Что-то должно быть закрыто. Женщина красива, когда она одета. Если ее раздеть, получается совсем не то, правда? (Улыбается.) Поэзию возьмите. «Средь шумного бала, случайно, в тревоге мирской суеты тебя я увидел, но…» Если бы в той встрече тайны не было, не было бы и стихотворения…
— То есть вы сознательно строите барьер, не позволяющий к вам приблизиться…
— Вообще я не люблю, когда люди слишком близко подходят. Мне кажется, это совсем ни к чему. Вот я в самолете последний раз летел — люди настолько рядом сидят… (Смеется.) Лучше бы подальше они сидели.
— Так пиджаки с глухой стоечкой вы себе нарочно покупаете?
— Нет, это просто рабочая одежка моя… Видите ли, определенному роду деятельности соответствует определенная форма. У вас наверняка будет не то ощущение, если пианист или дирижер выйдет в спортивном костюме с отвисшими коленками.
— Но вы же сейчас на репетицию пришли…
— Священник, даже когда вы просто приходите к нему домой, остается священником. Если вы пришли на исповедь, он переоденется.
— Иными словами, вы ощущаете свою профессию как служение?
— Конечно. Сплошное служение. Раньше говорили, что вот театралы или музыканты — они не работают, а служат. Где ты служишь? Я служу в императорском театре. Кто же это говорил? А, Николай Мордвинов, конечно. Великий трагический актер. Так вот, Мордвинов своим студентам говорил: вы пришли в театр — творите, дерзайте, летайте. А если вы не собираетесь летать, то вам здесь делать нечего…
— И часто вы летаете?
— Постоянно. Особенно когда оркестр играет так, как хочешь.
— А когда сами играете?
— Мне самому репетиции больше интересны, чем концерт. Потому что это процесс, когда рождается что-то интересное…
— А я так люблю ваши концерты. Для меня это каждый раз удивительное открытие…
— Знаете, есть очень много людей, которые могут это сделать гораздо лучше меня. Мы просто не знаем, где они живут… (Смеется.) По крайней мере, меня искренне удивляет, что люди считают, будто то, что я делаю, так уж хорошо…
— Подкупает ваше ироническое отношение к своей персоне…
— А что? Мне действительно трудно к себе серьезно относиться… Но это хорошо. Знаете, есть такой анекдот: старый еврей, скрипач в Одессе, играл он ужасно, но вид у него солиднейший. Вот он и говорит: «С гениями беда. Вот Бах умер, Моцарт умер, Брамс умер. Я тоже что-то себя неважно чувствую…»

Leave a Reply

  

  

  

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.