РЫЦАРЬ ЧЕЛОВЕЧНОСТИ И ВЕРЫ

Добрый, мудрый и смешной; Истинно народный артист; Человек с добрыми глазами; Мешок добродетелей; Очень общественный человек; Заступник и хлопотун… И это все — о нем. Для кого-то он был Евгеша, для кого-то Евгений Павлович, для миллионов поклонников — просто Леонов.

Седьмое чувство не подвело
Когда его просили рассказать биографию, он смущался: «Что же тут рассказывать? Родился в Москве, учился. Много работаю, путешествую, встречаюсь с интересными людьми, и тем счастлив».

Он появился на свет 2 сентября 1926 года — второй ребенок в типичной семье среднего достатка (мать — домохозяйка, отец — инженер, коммунальная квартира). В обеих комнатушках вечно вкривь и вкось ставили раскладушки и стелили и на полу наезжавшим родственникам, деревенским знакомым, друзьям-товарищам сыновей, вечно пили чай какие-то гости. Еще в квартиру набивался народ, когда мама начинала что-нибудь вспоминать. Все смеялись: «Нюра, господи, ты просто артистка!» Она была не очень грамотная, но обладала ярким талантом рассказчицы. Женя пошел в нее. Уже взрослым он понял, каким прирожденным воспитателем была их мать. Она никогда не говорила: «Дети, животных надо любить», а просто приносила в дом то замерзшего котенка, то щенка, то птенца, заботилась о них. Как безутешно плакала семья, когда злая девочка столкнула в колодец их ежа! Маме мало было двух сорванцов, она взяла на воспитание еще сироту Ниночку, и та стала сестрой Жене и Коле. Жили тесно, голодно, но дружно и весело.

Летние месяцы проходили в подмосковном Давыдкове, где братья Леоновы ничем не отличались от деревенских мальчишек: так же гоняли в футбол, пропадали на речке, носились с лейками по огороду. В мечтах они видели себя, естественно, летчиками: вся страна гордилась своими соколами, а их семья еще и работавшим на авиазаводе отцом. Он рассказывал сыновьям о самолетах, о знаменитых конструкторах. Когда началась война, Женя со свидетельством о семилетнем образовании поступил учеником токаря на авиазавод. Здесь уже вместе с отцом работали мама — табельщицей и брат — копировальщиком. Казалось бы, разве ж готовили к актерству такое детство, такой быт? Но именно житейские «накопления», нравственные уроки жизни, причастной к радостям и горестям народа, определили на будущее характер леоновского героя и его личную тему.

Если Евгения Павловича спрашивали, почему он стал комиком, он улыбался: «Потому что у меня лицо круглое». Или рассказывал, как в цирке заливался смехом после никулинских реприз; зрители не знали, куда и смотреть, — то ли на манеж, то ли на смешливого соседа. Или вспоминал, как в четвертом классе искавший мальчика для съемки кинорежиссер выбрал его — правда, что-то не сложилось, и стать «звездой» не довелось. В пятом классе тоже сорвалось: Женя, получивший роль денщика в водевиле, на что-то обиделся, и премьера не состоялась. Но все, кто видел репетиции, в один голос говорили: «Очень смешно! Вроде бы ничего не делаешь, а физиономия… гримасы… умора!» Что-то теребило душу ученика токаря, и, отработав положенные 12 часов, он осенью 41-го — в наползающей на глаза мохнатой шапке, в лыжных штанах, в башмаках с загнутыми носами — пошел искать театральную студию. Увы, самое большее, что ему посоветовали (куда ж без среднего образования?), — устроиться в театре рабочим: «Потом, может, сыграть чего-то удастся»…

«Это очень, очень плохо…»
Женя поступил в авиационный техникум, строил планы стать на заводе директором, но каким-то седьмым чувством ощущал: не его это дорога. Как и в школе, его звали «наш артист». Он охотно выступал в концертах (в репертуаре «Монтер» Зощенко, «В купальне» и «Оратор» Чехова, стихи любимых поэтов — Блока, Есенина). Он четко подмечал особенности человеческих характеров, «коллекционировал» их. Люди вообще делятся на две большие категории: тех, кто говорит сам, и тех, кто умеет слушать других. Леонов умел слушать… Среди его родственников единственный человек имел отношение к высоким сферам: дядя работал в Комитете по делам искусств. Однажды он попросил племянника что-нибудь прочесть, и тот с пафосом начал: «Я волком бы выгрыз бюрократизм»… «Публика» чуть не упала со стула! Женя мужественно дочитал «Стихи о советском паспорте» до конца и услышал приговор (дядя при этом вытирал выступившие от хохота слезы): «Это очень, очень плохо. У тебя культуры маловато, учиться тебе надо, по театрам ходить…»

Женя полюбил МХАТ, сидел на ступеньках, плакал вместе с героями и трепетал при имени Качалова, Тарханова, Тарасовой… В 43-м он услыхал, что Московская театральная студия (ныне, слившись с ГИТИСом, она стала Российской академией театрального искусства — РАТИ) объявляет набор, и решил попытать счастья. Надел с пятой на шестую сторону перелицованный пиджачок брата и пошел. Прочитал художественным руководителям и студийцам то, что на ура шло в техникуме, — Зощенко. Но… Какой там хохот — гробовая реакция! И вежливый вопрос: «Еще что-нибудь есть?» — «Есть, Чехов, но это еще хуже». Тут в первый раз все рассмеялись. А уж когда он прочел «В ресторане» Блока: «Я сидел у окна в переполненном зале,/Где-то пели смычки о любви./Я послал тебе черную розу в бокале/Золотого, как небо, аи…», аудитория примирилась и с курносой физиономией, и с перелицованным пиджаком, и с недостатком культуры…

Началась учеба. Женя пропадал в студии с восьми утра до часу ночи — что-то придумывал, ломал голову, радовался находкам… Однажды преподаватель сценической речи дал задание: студиец читает стихи, остальные (человек 30-40) должны разговаривать, улюлюкать… Стеснительному Леонову (это качество останется с ним на всю жизнь) всегда доставалось от актерской братии. (От рисующей тоже: подходящий объект для карикатуры — нарисовал колобок, посередине нос картошкой, брови лохматые — и готово!) Понимая, что ситуация ему не по силам, белый как полотно Женя начал читать Блока. И коллеги замолчали! Пошумели, поулюлюкали — и замолчали… Гордый, что сумел их подчинить, он подумал, что, наверно, сможет стать актером.

Когда их курс взял вернувшийся с фронта Андрей Гончаров и начались еще более напряженные, насыщенные занятия, Женя понял: искусство — безумно трудный, вечный экзамен.

Зигзаги удачи
В 1948-м, после окончания училища, он поступил в труппу Театра имени Станиславского. Спектаклей тогда ставили мало, картин снималось еще меньше. Леонов несколько лет бегал в массовках, испытывая щемящее чувство тоски и неуверенности, когда директриса (не то бывшая судья, не то прокурор) при очередном сокращении штатов посматривала на него. Небось думала: за что он 650 рублей в месяц (хрущевками — 65) получает? Первая удача — выносил самовар в «Трех сестрах». Когда театр возглавил Яншин, на целых двадцать лет началась трудно-счастливая дружба актера и режиссера. В ней не было натаскивания, диктата, нотаций, а было требование фантазировать, додумывать характер. «Ну что ты выскочил, как молодой телок, на сцену? — говорил Яншин Леонову-Лариосику в «Днях Турбиных». — А где голод, разруха, эшелоны, где прожитая до этого жизнь героя?» Спектакль давали 12-15 раз в месяц, и все же очереди у театра не рассасывались, люди номера на ладошке записывали… Женя побывал у вдовы Булгакова, познакомился там с Ахматовой, умудрился опрокинуть чашку с чаем («Вел себя, как Лариосик») и спросить, как Анна Андреевна относится к Блоку. (Ему потом сказали: «Кретин, у них любовь была…»)

В кино он снимался, честно говоря, из любопытства. И для самоутверждения, наверное. Пожарный, официант, милиционер, кок… Эпизоды, эпизоды, кусочек мелькнет — 4 секунды на экране. Когда Владимир Фетин предложил попробоваться на главную роль в картине «Донская повесть», Леонов решил, что режиссер над ним издевается. Весь худсовет «Ленфильма» был против, но Фетин добился своего — и выяснилось, что комик Леонов — настоящий трагедийный актер. Его главная роль в кино (Иван Приходько в «Белорусском вокзале») — гимн прошедшим дороги войны простым русским людям.

Счастливый пример творческого согласия артиста и режиссера — работа с Георгием Данелия, для которого Евгеша стал своего рода талисманом. Его король в фильме «Совсем пропащий» — скопище пороков, растленная личность, и все же мысль о попранном человеческом достоинстве просвечивала в леоновском персонаже. Злодей-потому-что-злодей-от-природы у него не получался никогда. Ищи доброго, где играешь злого, ищи глупого, где играешь умного, — так он работал. Убежденно говорил: «Вот идут люди по улице — разве скажешь: вот подлец прошел, а вон хороший человек?»

Переиграв более 60 киноролей и без малого 50 на сцене, он не понаслышке знал: кино открывает артиста, дарит ему известность. Но делает артиста, учит, растит — театр. Где-то между ними — телефильмы, и среди них — великолепный «Старший сын». Леоновский Сарафанов в такой мере воплотил идеальные представления артиста о могуществе человеческой доброты, что было бы невероятно, если бы он не сыграл эту роль.

Быстрая жизнь
И в жизни Леонов — внешне застенчивый, меланхоличный — был всегда готов на самый смелый поступок. Не то чтобы горел желанием кому-то обязательно помочь, но знал, что это его еще одно земное предназначение, и потому немедленно отправлялся в высокие инстанции хлопотать за квартиры и новые ставки для коллег, просил стройматериалы для театра, деньги на ремонт, а узнав, что кто-то из друзей ждет операции, без всяких уговоров ехал в больницу развлекать медперсонал. Он был попечителем в комплексе для детей с нарушенным опорно-двигательным аппаратом. В постперестроечное время воевал за «Союзмультфильм» — у них помещение отбирали. Его называли «Наш хлопотун». Он отмахивался: «Человек должен помочь другому, когда может». Вот только сын его много лет жил с семьей в однокомнатной квартирке. Лужков как-то после спектакля сам предложил «расширение», но при следующей встрече ни слова ни полслова, и Евгений Павлович уже стыдливо отводил глаза.

Всюду хотели его видеть: спортсмены просили быть их «талисманом» на Олимпиаде, артисты выбрали директором Дома актера, космонавты просили на концерт, журналисты ждали интервью, в Институте кинематографии предлагали актерский курс, школьники звали на выпускной бал. Иллюстратор Джона Толкина «списал» с Евгения Павловича хоббита Бильбо. Мальчишки-футболисты на даче охотно принимали его, 50-летнего, стоять на воротах.

Его узнавали везде, его любили все. Иногда эта любовь выражалась своеобразно. Как-то Ванда Владимировна села в такси, а водитель говорит (не предполагая, что везет жену своего любимца):

— Вон тут Женька Леонов живет.

— Откуда вы знаете?

— Да мы всю жизнь вместе. Вот пьянь беспробудная, каждый день у меня трешку сшибает.

— Даете?

— Даю. Я его люблю, он хороший артист.

— Как вам не стыдно! Я с ним в одном театре работаю — он не пьет.

Были слава и всеобщая любовь, но вот строки из письма сыну: «Жизнь у меня какая-то быстрая получилась: детство, юность — голодные и одинокие, война, завод, немножко техникум, студия — и все это сутками, сутками, и как началось, так и катится. Такое впечатление, что у меня выходных не было, толком и не отдыхал я. Жизнь развивала во мне то, что было заложено мамой, то, что было и осталось главным, — страсть работать». И все же он чувствовал: всего, о чем мечтается, не сделать. Жена — театральный критик, первый и самый строгий судья его работ на протяжении всей жизни, — вместе с ним прикидывала ЕГО роли: Фальстаф, Фамусов, Городничий, Иудушка Головлев, Лир, Кола Брюньон, Ричард III. «Может быть, сыграл бы и Ленина — было такое предложение, но кто бы в те годы позволил! Можно представить реакцию Суслова: «Это какой такой Леонов? Тот, что Шулейкин из «Полосатого рейса»?! Играет Ленина?!!») Предлагали роль Хрущева («Издалека вы вылитый Никита Сергеич»), но и это не случилось. А что получилось бы, нет сомнения: Леонову впору были короны царей и королей, и генсековская шапка пирожком тоже подошла бы.

«Персонаж, в какое бы платье его ни рядили, дышит твоей грудью и плачет твоими слезами», — говорил Евгений Павлович. И вспоминал незабвенного Яншина: «Хотите быть хорошими актерами, никогда не выгадывайте. Ни в чем. Тратьте свое сердце — насколько его хватит, настолько и хватит». Скорбный список некороток: Хмелев умер от инфаркта в 44 года на генеральной репетиции «Иоанна Грозного», 52-летний Добронравов не доиграл до конца царя Федора, Шукшин умер на съемках, Бурков, Богатырев — на сцене. Врачи рекомендовали Леонову поберечься, но он не умел. И не хотел.

«Я У ТЕБЯ ПОБЫВАЛ И ВЕРНУЛСЯ»
Из интервью разных лет на Этом и Том Свете

— У вас два Гран-при, три Государственных премии, «Серебряный павлин», звание Народного РСФСР и СССР, ордена, медали… А еще — инфаркт.

— Да, тяжелейший. 3 июля 1988 года на сцене Гамбургского театра я неожиданно упал и… умер. Чазов мне потом сказал: «Хорошо, что ты там загнулся. У нас бы тебя никто не спас». Двадцать восемь суток без сознания. Вызвали жену (ее не пускали, в ОВИРе говорили, что у меня просто грипп). Сын был на гастролях в Германии же, ему надо было ехать с театром в Мюнхен, горел спектакль, но он остался возле меня. Хирург приказал моим забыть слезы, вздохи и — петь. По его теории, разговор на уровне губ я не слышал — был уже далеко на небесах, а песни — дойдут. «Он должен знать, что кто-то ждет его на этой земле!» Сын пел мне любимые стихи, таким же образом рассказывали о делах в Москве, о том, что я буду играть еврейского Лира — Тевье. Я блуждал неизвестно где, за меня дышали машины… И самое интересное, будучи без сознания, я улыбался под пение родных людей, чмокал губами. Меня готовили к операции по пересадке сосудов, благополучный исход при которой — один на десять тысяч. После счастливого исхода пошли письма: «Леонов, тебя обратно на землю прислал Бог».

Я сейчас смотрю, в России все рванули в церковь. Если это искренне, хорошо. Если просто так… В «Поминальной молитве» после слов: «Господи, помоги нам всем» я добавляю: «Я сам у тебя побывал, а потом вернулся». Этих слов в тексте Горина нет.

— Чего вам не хватает для счастья?

— Сейчас уже жизни не хватает.

ПИСЬМА К СЫНУ
Узнав о том, что Евгению Леонову предложили написать книгу, его друг журналистка Нинель Исмаиловна Хазбулатова сказала ему: «Хорошая книга может быть знаешь какая? Письма сыну». Когда-то Евгений Павлович писал Андрею с гастролей, из творческих поездок — и вот получились… не мемуары в обычном смысле, а размышления, обращенные к его мальчику — школьнику, студенту, артисту, солдату.

27.IX.74
Однако ты хорош, сыночек, специально, что ли, ждал моего отъезда, чтобы по телефону сказать о решении поступать в театральное. Радуюсь ли я? Да, это укрепляет наше родство. Но это меня и пугает. Мое упущение, что моих трудностей ты не знал. Ах, сынок, я в смятении. Я подумаю. Я напишу тебе.

8.ХII.76
Не могу сказать, что мне, молодому актеру, дали роль, я сыграл — все ахнули и на другой день я проснулся знаменитым. В моей жизни так не было; все труд, труд, все с этим словом у меня связано. Никогда не знал ощущения полной победы. Однажды корреспондентка журнала «Театр» написала: «Так многого от Леонова ждали, а он — неполучившийся Яншин». Я долго не мог успокоиться: «Почему я неполучившийся Яншин, а не страшнее — неполучившийся Леонов? Пусть маленькая дорога, но пусть она будет моей».

А вообще-то стыдно признаться, что ты обидчив. В народе недаром говорят: «На обидчивых воду возят». Так что учитывай! Меня обижали — я обижался, но старался понять, что же нужно от меня в данный момент режиссеру. Когда-то у Станиславского набрел на фразу, что из-под актера надо почаще выбивать стул, на котором он удобно расселся. То есть ставить актера в новые обстоятельства. Я в это очень поверил.

12.VII.78
Мне казалось, я вырос на серии каких-то обид. Вроде бы все нормально, а у меня такое ощущение: была обида — я ее проглотил, была обида — я ее съел. Когда я говорю одиночество, то имею в виду, что я что-то делаю, а меня не понимают. Вот часто вспоминаю из твоего детства… Мама Ванда отдыхала на юге, ты — у бабушки в Давыдково, а я работал на гастролях в Горьком. Вызвали меня в Ленинград на съемки, и на обратном пути между самолетом и поездом осталось время: можно успеть из Шереметьева к тебе. Я накупил игрушек, схватил попутную машину, влетаю в дом. Вижу: пацан мой маленький возит чего-то. Я говорю: «Сынок!» А ты поглядел и продолжаешь заниматься своим делом. Мне не то чтобы обидно было, что ты отвернулся, не узнал, но мне показалось, что ты одинокий какой-то. Я был всего 15 минут, поцеловал тебя и бабушку — и в путь. Голосую — никто не сажает. Думаю: «Срываю спектакль в Горьком! В жизни такого не было! Болел я, с воспалением легких, с температурой сорок играл, падал на сцене, камфару вкалывали на спектакле…» Ну, остановилась наконец машина, водитель понял, что я в отчаянии… Домчались. А в поезде я всю ночь стоял у окна, и виделась мне маленькая одинокая фигурка. Так что, дружочек, если ты тогда одиночества не ощутил, я его за тебя хватил сполна.

1980
Говорят, в детях надо воспитывать доверие к жизни. А ко встрече со злом, если ты уверен, что ему это придется испытать, тоже надо готовить? Вот чего не знаю, того не знаю. Если человек меня незаслуженно обидел, я его исключу из своей жизни. Могу с ним здороваться и разговаривать, но он для меня как человек уже не существует. Все-таки добрым быть проще, чем злым. Всегда на ласку отвечают лаской, и насколько приятней работать, когда на тебя смотрит не насупленный взгляд, а добрый, — в тебе что-то раскрывается, и хочется отдать такому человеку во сто крат больше. Встречал ли ты таких, о ком говорят «человек с радостной душой»? Я встречал — Виталий Доронин, Андрей Попов, Александр Борисович Столпер, Владимир Викторович Немоляев.

Доверчивость в жизни — это еще умение не озлобиться, хотя много вокруг таких, кто может сказать или сделать больно. Я этого не замечал на гастролях в Омске, в Новосибирске, там люди чистые, открытые, там на улице в гости приглашают, даже смешно. А еще меня потрясло в Академгородке количество прекрасных музыкантов среди ученых. Видимо, чем богаче, чем полноценнее человек, тем интереснее для зрителя его творческие проявления. Люблю заповедь Рериха: «Через искусство имейте свет».

1981
Актер интересен настолько, насколько он может взволновать другого человека. С появлением кино и телевидения предвещали гибель театра, а он продолжает успешно конкурировать с другими видами искусства, потому что ничто не может заменить живого человеческого общения, эмоционального потрясения, взрыва, разрядки.

Каждый день я иду на сцену, не на Олимп, не на Голгофу — я иду к людям и ни на секунду не покидаю их. Театр — это не кино, не эстрада, не телевидение. Театр — это не рассказ о любви, это она сама — любовь. Вас двое — ты и зритель…

Меня удивляет в молодежи желание быстро что-то получить, способность легко поверить в высокий результат. И завертелось — концерты, бюро пропаганды, автографы, неважно, какие фильмы, — важны открытки, успех и т.д. Хотя снобизм навыворот тоже ни к чему. Успех нужен — он открывает второе дыхание, делает робкого артиста смелым, рождает дерзкие планы, без которых творчество невозможно. Но успех — не индульгенция от ошибок. Увенчанный однажды лавровым венком не может всюду таскать его за собой — знаешь ведь, листики лавра в суп идут, и можно весь венок в бульоне сварить. А сломаться можно быстро. Популярность — дело проходящее, пшик — и все, если не выкладываться до конца.

Конечно, актер не всегда волен влиять на свою экранную и сценическую судьбу. Он, как девица на выданье, ждет своего часа, своего принца, своего режиссера. Бывало, я проявлял неразборчивость, потом жалел — зачем согласился? И в то же время — откажешь раз, другой, третий, а потом вовсе предложений не будет. Актерский аппарат требует постоянной нагрузки. Для меня всегда были дороги чеховские слова: «Неси свой крест и веруй».

10.XII.81
Сынок, я знаю твою болезнь. Твое имя не Андрей Леонов, а Сын Леонова. Но проблемы, которая тебя тревожит, нет. Ее со свойственным ему сарказмом снял с повестки дня Гончаров: «Можно по блату получить роль, но нельзя ее по блату хорошо сыграть». Вернешься из армии, может быть, сыграем в одном фильме, или спектакль сведет нас на одной сцене. Я стану за твоей спиной, как живой лес вместо рисованного задника; как старый дуб раскину руки; как орел подставлю крылья тебе — ничего не бойся, сынок!

Андрюша, комик произносит патетические слова — что делают зрители? Они хохочут!

ПОМИНАЛЬНОЕ СЛОВО

Борис Львов-Анохин:
У Леонова был редчайший дар — умение заставить себе верить, верить всему, что он вытворял на сцене. У него была внешность большого ребенка — складочки на шее и руках, пухлые щеки и губы, пушок на голове, как на темечке дитяти. Он мог бы жить в искусстве не очень тратя себя, радуя людей и греясь в лучах их естественной благодарности. Но патриархальная традиция русского комизма сочеталась в нем с мятущимся духом гневного, издерганного жизнью современного актера. При фактуре, располагавшей к благословенной лени, он был великий труженик, сжигал себя на костре искусства не меньше, чем стройные Даль, Миронов, Высоцкий. Он прожил дольше их, но и его смерть была преждевременной. Иногда я просил его поберечь себя, угомониться, чтобы кровь так не хлестала. Но он считал это непременным условием профессии. В гневной сцене с Антигоной он так страшно багровел, что я выскакивал из зала. Они с Лизой Никищихиной репетировали по двадцать часов, первые вызовы «скорой помощи» к Леонову начались на этих прогонах.

Но это было самое замечательное время Театра имени Станиславского.

Андрей Гончаров:
В 1943 году меня привлекли к преподаванию в Московской театральной студии. Помню, мы что-то репетировали, вдруг открылась дверь, и вошел человек. Пухлый улыбающийся блондин с роскошной шевелюрой. Я взглянул на него и в тот же миг понял, что крепко попался. Это был тот случай, когда человек вошел — и уже спасибо, и ты уже лоснишься от счастья, точно блин на сковородке. Ибо человек этот излучает какие-то мощные флюиды. Я тотчас позабыл, что в комнате находятся еще десять талантов… Женя был ни с кем не сравним. Меня тянуло на репетиции с ним, будто влюбленного на свидание. В выпускном студийном спектакле «Недоросль» он так сочно, так смешно играл Митрофанушку — забыть невозможно.

Евгений Леонов — великий русский комик (а значит, непременно еще и трагик). Когда меня пригласили в Театр сатиры, первым порывом было взять Женю с собой. Не знаю, разум ли, Провидение ли, но что-то удержало меня от этого шага. В Сатире играли тогда Хенкин, Лепко, Поль. Замечательные актеры, но — другие, Женя, думаю, не прижился бы. Но когда я возглавил Театр имени Маяковского, тут уж Леонов был мой. И все повторилось. Я летел на репетиции, купался в его актерском и человеческом обаянии. Он воплотил все мои надежды. «Дети Ванюшина» — его триумф, в роли Санчо Пансы он конкурировал с крупнейшими кино- и театральными актерами мира. Я месяцами ждал его на репетиции — Женя уже был нарасхват в кино. Удел звезды — нарушать театральный режим из-за съемок, удел главного режиссера — настаивать на этом режиме, ибо без него нет театра. Эта дилемма знакома всем главрежам, имеющим счастье и несчастье держать в труппе звезд. Мое «руководящее» терпение закипало и в конце концов лопнуло. А тут еще происшествие, которое сегодня воспринимается чуть ли не как норма, а тогда было настоящим ЧП. На телеэкране появилась реклама рыбы нототении, которую продавал любимец публики Евгений Леонов. Я взорвался. Собрал труппу и произнес речь, которую по отношению к самому себе никогда бы никому не простил. Дескать, костлявая рука голода совсем задушила Евгения Павловича; скинемся, что ли, чтобы артист не пробавлялся нототенией. Горько вспоминать… В тот конфликтный момент я утратил радость от сотворчества с Леоновым. Мы расстались. Думаю, Женя тоже не забывал и радость встречи, и горечь прощания.

Марк Захаров:
Наше знакомство относится к временам, когда Евгений Леонов гастролировал с Московским театром имени Станиславского в Перми, а я, артист Пермского облдрамтеатра, делал безуспешные попытки устроиться в столичную труппу.

А в 1974 году он пришел в Театр имени Ленинского комсомола, где я был главным режиссером. Мы проработали вместе двадцать лет, но я не претендую на жизнеописание великого артиста. Евгений Павлович был человеком закрытым, оберегал душу от навязчивых, порой агрессивных вторжений суетного мира. Работа с ним — мои счастливые мгновения, далекие, однако, от праздничного успокоения. Помню, как я в первые годы увлекался на репетициях формулой Вахтангова «фантастический реализм», уснащая речь полюбившимся словосочетанием. Евгений Павлович сначала снисходительно улыбался, потом недовольно сопел, потом замучил вопросами. Как на сцене что-нибудь грохнет, кто-нибудь куда-нибудь прыгнет или выкрикнет без видимой причины, он сразу интересовался:

— Маркуша, это у нас фантастический реализм?

— Он, — подтверждал я, но, постепенно познавая меру, стал реже пугать Леонова незнакомым термином.

Он был взращен на мхатовской терминологии и выработал собственные методы борьбы со «штампами» — так у нас называются надоевшие всем, часто употребляемые и потому стертые интонации. Он делал все возможное, чтобы речь его оставалась живой, уходил от точного воспроизведения текста, блистательно импровизировал, знал и другие хитрости профессии.

Его часто воспринимали как баловня судьбы, а он всегда был исследователем, легкоранимым художником, весьма строгим к себе и собственным желаниям. Он научился рассказывать о людях, никогда не опускаясь до анекдотов и актерских баек, его взгляд был много проницательнее, чем может показаться. Вроде бы покладистый человек, этакий улыбчивый добряк, но истинные комики — самые мрачные люди. В жизни не расплескиваются, не размениваются на шутки-прибаутки — берегут энергию для взрывов на сценических подмостках и съемочных площадках.

А роль Тевье в «Поминальной молитве» обрела в его исполнении характер прощания и заповеди. Он умер вечером 29 января 1994 года, собираясь на этот спектакль, и потрясенные зрители не возвратили билеты в кассу «Ленкома». С зажженными свечами они несколько часов простояли у входа в театр. В день его похорон стихийный людской поток тянулся от Садового кольца через всю улицу Чехова. Замерзали гвоздики в руках, застывали слезы на лицах. Мы задержали погребение на четыре часа, но все равно не все, кому дорог был этот человек, сумели проститься с ним.

Григорий Горин:
Смерть любимого человека всегда неожиданна. Смерть человека, любимого всеми, неожиданней во много крат. Вроде знали, что Леонов болен, что побывал на том свете… А все не верилось. Побывал, да вернулся! Как Иванушка, герой русских сказок. Его в кипящий котел, а он оттуда — молодым да здоровым!.. И вообще — если звучит голос, если лицо чуть ли не каждую неделю видишь по телевизору, если фотографии с обложек книг… При чем тогда смерть? Лучше всего эту нелепицу отметил шестилетний мальчик у нас во дворе. На известие «Винни-Пух умер» он ответил спокойно: «Врешь, Винни-Пух не умер. Он сегодня вечером идет в гости». Все точно: в телепрограмме на 18.00 по первому каналу значилось: «Винни-Пух идет в гости».

Кто-то сказал: «Слова человека придуманы им самим или кем-то другим, а в лице — замысел Бога». Лицо Леонова народу было даровано свыше. В нем доброта, лукавство, скрытая печаль, простодушие вперемешку с житейской мудростью… Я бы на месте министра иностранных дел, как только встанет вопрос о «русской угрозе», ставил бы на стол переговоров фотографию Евгения Павловича.

Сыграть Тевье он хотел давно. Еще в конце 70-х обращался в Управление культуры за разрешением на инсценировку Шолом-Алейхема. Отказали — театру, имевшему в названии имя Ленинского комсомола, полагалась молодежная тематика. После телеспектакля, где Тевье замечательно сыграл Ульянов, Леонову еще сильнее захотелось по-своему интерпретировать эту роль. Он попросил меня написать новый текст, я вежливо отказался:

— Евгений Павлович, ну какой вы еврей? Представьте себя с бородой и с пейсами, будет пародия…

— А если без бороды?

— А без бороды нельзя…

Леонов уговорил Марка Захарова включить в репертуар американский мюзикл по Шолом-Алейхему «Скрипач на крыше». Состоялась читка. После этого он позвонил мне:

— Пьеса хорошая, но какая-то… опереточная.

— Вы ж ее раньше читали, Евгений Павлович!

— Читал… Под музыку… Музыка там хорошая.

— А вы что, петь собираетесь?

— Нет, петь не буду. Поэтому музыку обещали новую. И пьесу новую…

— Кто обещал?

— Да мне сказали — вы.

— Нет у меня идеи на пьесу!

— Начало я уже придумал…

Это была типично леоновская манера уговаривать. Мягко, но так цепко, не открутишься… Теперь мне ясно: каким-то внутренним чутьем он понимал, что эта роль будет у него не только значительной, но и, возможно, последней.

К политике Евгений Павлович относился равнодушно. Когда артисты поделились на группы по симпатиям к тем или иным партиям и лозунгам, он как бы оставался в стороне. Тем неожиданнее стало то, что исполнение роли Тевье-молочника бросило его в водоворот межнациональных распрей. Антисемиты обвиняли его, что он продался «жидам», ортодоксальные евреи ругали за вольности в изображении Тевье: в одной сцене он случайно снял шапку, в другой неправильно надел талес, а в конце спектакля встает на колени. «Мы, евреи, народ непреклонный! — крикнула однажды возмущенная зрительница.

Я объяснял и устно, и в газетных статьях, что не Тевье и Берта, а русские артисты Евгений Леонов и Татьяна Пельтцер, стоя на коленях по православному обычаю, молятся за наше общее спасение. Но ортодоксы отказывались принимать театральную условность.

— Вот дела-то! — искренне удивлялся Леонов. — Играл испанца Санчо, фламандца Ламме — никаких замечаний. Хоть ни в Испании, ни во Фландрии не был. А здесь играю своего анатовского молочника, и вон какая кутерьма! Наверное, плохо играю, а? — он хитро посматривал в мою сторону.

— Наоборот, Евгений Павлович, слишком хорошо! Зритель не различает границы между актером и персонажем.

— Вот оно и плохо… Мы ж не так задумывали.

Пьесу о совести, о человеческой справедливости, о том, что нельзя забывать о душе, завершало обращение к зрителям: «Спектакль окончен, просьба не аплодировать».

От редакции. Благодарим издательство «Центрполиграф» за предоставленную возможность опубликовать фрагменты книги «Евгений Леонов. Дневники, письма, воспоминания».

 

Leave a Reply

  

  

  

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.