Актер Алексей Баталов: Судьба и ремесло

akter batalov

Обаятельный, интеллигентный до мозга костей — в каждом своем жесте, в каждом произнесенном слове Алексей Баталов по сей день остается любимцем женщин, идеалом мужчины и человека.

Родом из детства


Никакой моей заслуги в том, что я был окружен с детства такими удивительными людьми, как Ахматова, Пастернак, Мандельштам, Качалов, Вертинский, нет. Все дело в семье. Если начинать с прадедов, то по материнской линии мой дед был из старинного рода князей Понятовских, которые находились на службе при дворе польского короля. Бабушка тоже была из знатного рода Ольшевских. Они с дедом жили во Владимире, и для меня общение с бабушкой незабываемо. Когда ее арестовали в 35-м или 36-м году и меня, маленького, не слишком понимающего происходящее, пытались убедить, что она — враг народа, это было чудовищно. Не укладывалось это в моей голове и совсем не вязалось с образом бабушки. Со стороны отца предки состояли в сотниках при дворе Василия Темного, еще до Ивана Грозного. Это были нарбеки. И фамилия с тех пор не сильно изменилась: дед по отцу, последний ректор Тимирязевской Академии, был Нарбековым.
И МХАТ для меня был не просто прославленный театр с великими традициями и своей школой. Многие члены моего семейства работали там. Мои родители, когда поженились, были в списке актеров МХАТа в самом конце. Поэтому им дали крошечную комнату, выходившую окнами в декорационный двор театра. Там и прошли первые четыре года моей жизни. Иногда взрослые выпускали нас в «большой мир» — на улицу Горького. Знаете, как белье, пополоскали — и обратно. А так весь день мы проводили за сценой. Иногда отлавливали кошек. Ведь кошки для театра — сущее бедствие. Если во время спектакля на сцене появляется кошка, то зрительный зал, как под гипнозом, начинает следить только за ее действиями.
Позже, когда мне исполнилось 5 лет, мои родители расстались и мама вышла замуж за Ардова. Мы переехали в только что построенный первый писательский дом. Квартира наша находилась на первом этаже, и теперь, чтобы пойти погулять, я мог спокойно лазать в окно. Мы это частенько проделывали с друзьями. Кстати, одним из моих приятелей был пасынок Михаила Булгакова. Не могу сказать, чтоб роман «Мастер и Маргарита» писался прямо на моих глазах. Но в квартиру, где это происходило, я наведывался часто. Хотя, конечно, в то время значения этому особенно не придавал. Ведь это было со мной каждый день, это была обычная жизнь, которой жила моя семья и я вместе с ней.
Вообще, дом, где мы жили, был сам по себе необычный. Несколькими этажами выше нашего семейства жил Мандельштам. В тот день, когда его арестовали, Анна Андреевна Ахматова с сыном были у нас, и прямо от нас они поднялись в квартиру, чтобы проститься с Осипом Эмильевичем. Сама Анна Андреевна занимала особое место в жизни нашей семьи. Она у нас жила какое-то время. И умерла в маминой комнате. Ей делали укол, и она отослала маму, сказав, что в этом нет ничего интересного. Мы пили в соседней комнате чай. А она не хотела нас тревожить. И умерла одна. У нас в семье долго хранилась фотография, на обратной стороне которой рукой Анны Андреевны была сделана надпись моей маме: «Ниночке, которая знала про меня все». Эту фотографию утеряли при первом издании моей книги «Судьба и ремесло».
Я родился в семье, где интеллигентной могла стать даже табуретка.

Когда я уже учился в институте и дома по-прежнему собирались самые что ни на есть представители диссидентства п тогда еще живая Анна Андреевна, Борис Пастернак, Иосиф Бродский, под окнами всегда дежурили люди в штатском из небезызвестного ведомства. Подходя к дому, я уже знал, что чай опять придется пить на кухне, потому что в доме — гости. Помню, как Борис Леонидович читал Анне Андреевне «Доктора Живаго» прямо по рукописи, которую он принес в портфеле. Читал у нас в гостиной, сидя за большим столом. От нас уехал в Ленинград, на верный арест, Иосиф Бродский. Все в один голос твердили: «Иосиф, если ты появишься в Ленинграде, тебя тут же арестуют». А он сел в «Красную стрелу» и уехал. А утром был арестован. К нам прямо из тюрьмы пришла Лидия Русланова. И муж ее, освобожденный через несколько дней, тоже пришел из Бутырки в нашу квартиру. Здесь они и встретились и даже жили какое-то время.

О сбывшемся и несбывшемся


Честно говоря, среднее образование я получал кое-как: война помешала. Хотя перед войной мне даже нанимали преподавателей: по музыке, по живописи. Кстати, к рисованию страсть у меня так и осталась. Если бы я не стал актером, я бы все равно работал в Московском художественном театре: или декоратором, или художником, или постановщиком, кем угодно. Просто потому, что другого пути у меня не было.
Но при этом в активе моем десять-пятнадцать ролей. И несыгранных — гораздо больше. Есть роли, которые любому актеру хочется сыграть. Но он понимает (или нет), что, например, с таким носом, как у меня, нельзя играть Гамлета. Будучи всю свою творческую жизнь так называемым социальным героем, я был очень благодарен режиссеру Иосифу Хейфецу, что он буквально выбил для меня право сниматься в «Даме с собачкой». Худсовет хором твердил ему, что у меня прекрасно получаются роли молодых характерных ребят из рабочих семей (в то время я как раз снялся в «Большой семье» и «Деле Румянцева»). А тут какая-то дама с какой-то собачкой. Но Хейфец стоял на своем. И картина вышла.
Есть роли, которые мне особенно дороги, например лента «Живой труп» Венгерова. Для меня было очень важно прожить и прочувствовать судьбу Феди Протасова, попытаться понять не только его, но и самого Льва Николаевича Толстого.
А вот Хлудова в картине Алова и Наумова «Бег» мне просто запретили играть. В комиссии ЦК по культуре даже слушать об этом не хотели: «Такой положительный герой — и вдруг… враг народа! Этому не бывать!» Роль эту дали молодому, тогда еще неизвестному артисту Владиславу Дворжецкому — и он справился с ней блестяще. А мечта моя так и осталась мечтой. Так же, как осталась незаконченной моя режиссерская работа над «Шинелью», где должен был играть Ролан Быков. Все было уже почти готово, но Быкова не стало.
И сегодня планов и идей — море. Но все они зажаты на деньгах. А то, где предлагают сниматься, я принять не могу. Просто потому, что не понимаю. Подобным образом можно зарабатывать деньги, но искусством и творчеством я этого назвать не могу. Правда, есть еще писательство. Можно писать, даже просто «в стол». Это, по крайней мере, не унижает, а, наоборот, помогает рождению творческих мыслей.

Племя молодое, незнакомое


Я уже много лет преподаю. Сегодняшние студенты совсем другие. Они приходят в институт сформировавшимися людьми. Вот, например, курс этого года. У многих за плечами уже есть высшее образование: медицинское, музыкальное. Есть те, кто уже побывал в Чечне. Я спрашиваю у них: «Что вы хотите здесь найти? Ведь актер сегодня — профессия невостребованная». А они мне отвечают: «Что вы, Алексей Владимирович, актеры нужны везде: и на телевидении — в качестве ведущих, и в разных шоу, и в рекламе». Мы себе раньше даже представить такого не могли. Учились для кино и театра. Все. А это поколение мыслит и видит все по-другому. Я не могу сказать, плохо это или хорошо. Я знаю одно: это — другое, новое. И надо его познавать, понимать.
Но подобная разница не мешает нам в общении. Главное — они так же хотят работать, как мы когда-то. Причины — другие. Но горение то же. И мы много чего делаем вместе. Мне с ними интересно, потому что они современны. Иногда, правда, случаются очень забавные ситуации.

Вот, например, на репетиции одного из дипломных спектаклей я им говорю: «Это еще Ольга Леонардовна Книппер-Чехова нас учила». А они смотрят на меня с некоторым удивлением в глазах, думают: «Совсем забывается, он бы еще Пушкина вспомнил». Я это почувствовал и решил во что бы то ни стало найти свой диплом, который действительно подписан Ольгой Леонардовной. Было это так. Она подозвала меня после нашего дипломного спектакля и говорит: «А где твой диплом? Давай подпишу». «Да он в канцелярии, п говорю. «А зачем?» А она мне: «Давай, дурак, потом поймешь». Когда я показал своим студентам эту бумажку, был шок. И только в эту минуту я понял слова, сказанные мне когда-то Книппер-Чеховой…
А вообще в воспитании самое главное — собственный пример. Как ты сам реагируешь, как ведешь себя, что говоришь, как поступаешь — все это и есть воспитание. Из этого я исходил и в общении с собственными дочерьми. У нас с женой собственный домашний очаг появился нескоро. Долгое время мы снимали комнату на улице Горького. Потом были многочисленные переезды. Но это, наверное, не столь важно. Все равно всегда самым главным была семья и все, что связано с ней. Когда появились дети, жена — танцовщица и артистка цирка — оставила свою профессию и стала заниматься домом и воспитанием дочерей. Вообще я считаю, что в женщине изначально заложено то великое предназначение, выполнив которое можно считать, что она уже прожила достойную жизнь — материнство. А мужчине, чтобы стать хорошим отцом, надо кем-то быть. Просто папа — этого недостаточно, прежде всего самому ребенку. Потому что ему хочется быть на папу похожим, брать с него пример в том, чего он уже достиг в жизни.

Записала Карина Алехина-Лакруа

Leave a Reply

  

  

  

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.